Затем мы шли в павильон Любования Луной, где И открывала «Пионовую беседку» и просматривала сделанные на полях заметки о любви. Она читала до тех пор, пока не наступало время обеда, — распущенные волосы свободно свисали ей на спину, платье развевалось, а личико хмурилось, когда она размышляла над тем или иным отрывком. Время от времени она останавливалась на какой-либо строке, закрывала глаза и сидела совершенно неподвижно, глубоко задумавшись над тем, о чем прочитала. Я вспомнила, что когда смотрела оперу, то видела, что Линян делает то же самое: она замирала, чтобы люди в зрительном зале углубились в себя и обнаружили самые сокровенные чувства. Мечты, мечты, мечты — разве не об этом была написана «Пионовая беседка»? Разве не они дарят нам силу, надежду и желание?
Иногда И откладывала книгу в сторону и начинала бродить по усадьбе в поисках Жэня, Ли Шу или госпожи У. Я заставляла ее задавать им вопросы об опере, полагая, что чем больше она узнает, тем более восприимчивым сделается ее ум. Я велела ей спрашивать о комментариях, написанных другими женщинами. Она очень огорчалась, если ей говорили, что они были утеряны или уничтожены.
— Как же так получилось, — спрашивала она Ли Шу, — что мысли стольких женщин уподобились цветам, улетевшим вслед за порывом ветра и не оставившим за собой никакого следа?
Ее вопрос поразил меня. Он показал, что она многому научилась.
Свойственное И любопытство никогда не делало ее назойливой или бесцеремонной. Она всегда помнила, в чем состоит ее долг жены, снохи и матери. Она страстно полюбила оперу, но я внимательно следила за тем, чтобы ее увлечение не превратилось в наваждение. Благодаря ней я больше узнала о жизни и любви, чем когда была жива или руководила действиями второй жены моего мужа. Мои девические мечты о нежной любви улетучились, так же как и пришедшие позже плотские желания. И сумела сделать так, что я научилась ценить любовь, идущую из самой глубины сердца.
Я видела эту любовь в том, как И нежно улыбнулась Жэню, когда он, чтобы избавить ее от страха во время беременности, заявил, что не боится призраков. Я видела ее в том, как она смотрела на него, когда он сажал сына на колени, мастерил вместе с ним воздушных змеев, наставлял его, чтобы, став мужчиной, он сумел позаботиться об овдовевшей матери. Я видела ее в том, как И восхищалась даже самыми незначительными достижениями мужа. Он не был великим поэтом, которым я считала его в девичестве, но не был и посредственным человеком, как оскорбительно называла его Цзе. Он был обычным человеком, и у него были достоинства и недостатки. Благодаря И я поняла, что истинная любовь означает любить человека, несмотря на его несовершенство, и даже за него.
Прошло несколько месяцев. Все это время И продолжала читать и писать. В один прекрасный день она подошла к сливовому дереву, служившим мне пристанищем. Она полила корни вином, а потом сказала. «Это дерево — символ Ду Линян. Я отдаю тебе свое сердце. Пожалуйста, помоги мне лучше понять двух первых жен моего мужа».
Жизнь подражает искусству, и действия И казались точным воспроизведением той сцены из оперы, в которой Ши Сяньгу делает ритуальное жертвоприношение в память о Линян. Но от этого поступок И не стал для меня менее значимым. Линян ответила на доброту служанки, обдав ее душем из лепестков; я была слишком осторожна, чтобы сделать нечто столь же выразительное, но подарок И доказал мне, что она готова к работе. Я подвела ее по коридору к Залу Облаков. Комната была небольшой, но очень красивой. Ее стены были выкрашены в цвет неба, а в окнах блестело голубое стекло. В серовато-зеленой вазе на скромном столике стояли белые ирисы. И села за него, положила том «Пионовой беседки», развела тушь и взяла в руки кисть. Я заглядывала ей через плечо. Она перевернула страницы и нашла ту сцену, где призрак Линян соблазняет Мэнмэя. «Характер Линян виден в том, как робко она приближается к ученому, - написала И. - Она призрак, но в душе остается целомудренной».
Клянусь, это не я нашептала ей эти слова. Она написала их без подсказки, но они были вполне созвучны моим мыслям. И продолжила писать, и следующее предложение убедило меня в том, что ее мысли были далеки от тех, которые я некогда смаковала, лежа в своей постели: «Матери следует быть очень осторожной, если ее дочь начитает мечтать о дожде и облаках».
Затем И задумалась о своей юности и о нелегком уделе женщины: «Линян застенчиво и боязливо говорит: “Бесплотный призрак может отдаться на волю страстей, но женщина должна помнить о приличиях ”. Она не распутница. Она живая девушка, которая хочет быть любимой женой».
Эти слова полностью отражали мои мысли! Я умерла молодой, но после всех моих странствий я поняла, чем жена отличается от девушки, предающейся мечтам, когда она остается в комнате в одиночестве.
Стиль каллиграфии Тан Цзе напоминал мой собственный. В этом не было ничего удивительного, ведь я так часто водила ее рукой. Я надеялась, что, когда Жэнь увидит, что все записи сделаны словно одним почерком, он сразу поймет, что это значит. Но теперь меня это не волновало. Я хотела, чтобы И гордилась своей работой.
Она написала еще несколько предложений и подписала эти строки своим именем. Подписала своим именем! Я никогда не делала ничего подобного и не позволяла этого Тан Цзе.
И в течение нескольких месяцев каждый день приходила в Зал Облаков и записывала на полях книги свои мысли. Постепенно начало происходить нечто удивительное. Мы с ней стали переговариваться. Я шептала, а она писала: «Жалобные песни птиц и насекомых, дыхание ветра, несущего дождь: призрачность, свойственная словам и ощущаемая между строк, непреодолима». Записав мою мысль, она погрузила кисть в тушечницу и добавила собственные слова: «Как страшно читать об этом, сидя в одиночестве угрюмой ночью!»
Воспоминания о собственных переживаниях вдохновили ее на такие строки: «В наши дни многие прекрасные союзы расстраиваются, потому что люди слишком придирчивы, когда речь заходит о положении семьи. Они настаивают на том, чтобы родители невесты присылали большое приданое. Когда же с этим будет покончено?» Кому, как не ей, было знать, что в браке важнее всего любовь, а не деньги, положение семьи или связи, ведь она испытала это на себе.
Иногда мне казалось, что ее слова, падающие с ее кисти, можно уподобить цветам: «Мэнмэй изменил имя после того, как увидел сон. Линян заболела во сне. Они оба страстно любили. Им обоим снились сны, и они верили в них. Призрак — это всего лишь сон, а сон призрачен». Прочитав это, я тут же позабыла о наваждении, не оставлявшим меня долгие годы, и засияла от гордости за И, которая была так проницательна и непоколебима.
