– Нет, – он взял меня под руку. – Я у тебя в долгу, поэтому ты останешься.
– Очаровательно слышать столь безапелляционное заявление, но ты мне не начальник. А теперь дай мне пройти, иначе опять огребешь. – Я помахала кистенем у него перед носом.
Во взгляде парня промелькнула вина, и он ослабил хватку. Затем потер внушительную щетину и произнес:
– Извини. Все это чересчур для одного утра без кофе и с огнестрельной раной.
Я опустила взор, надеясь, что больше не придется с ним возиться. Прошло достаточно времени, чтобы ткани срослись, но во мне намертво укоренилась дурацкая профессиональная привычка, и слова вылетели неосознанно:
– Болит?
Он рассеянно потер повязку:
– Ничего страшного.
– Ничего страшного? Тебя же подстрелили! – Прежде, чем он смог меня остановить, я оттянула бинт, и парень взвыл – я отодрала пластырь с темными волосами из миленькой дорожки на животе, уходящей вниз к паху.
– Ой! – крикнул страдалец, и оттолкнул мои руки, когда я попыталась его осмотреть.
– Не ной, я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.
– Со мной все в порядке, – проворчал он, увернувшись и прижав пластырь обратно.
Он явно не хотел, чтобы я увидела его рану, которая, скорее всего, уже зажила и ничем не отличалась от ровной кожи вокруг. Парень же не знал, что мне известно об оборотнях, и не хотел давать ненужные подсказки.
Здорово. Благодаря этому ответу я имела право развернуться и выйти, чтобы он не успел меня вовлечь еще в какую-нибудь оборотневскую шнягу, ну, или наоборот.
– Прекрасно. Раз ты чувствуешь себя хорошо, мне остается только удалиться.
Я приоткрыла дверь, но он молниеносно ее захлопнул.
Я бросила на него взгляд:
– Это начинает надоедать.
– Куда ты пойдешь?
Эту информацию я хотела оставить для себя, чтобы сохранить хоть крохи самоуважения. Кроме того, ему просто нельзя этого знать. Поэтому я сказала только:
– На юг.
Он улыбнулся:
– Просто на юг?
– На юг Аляски, – добавила я.
– Спасибо за уточнение. Надо же как совпало – мне надо туда же.
– Да брось! Не хочешь же ты сказать…
– Именно. – Он резко кивнул, словно все шло по какому-то секретному безумному плану полуголого стратега. – Так что, Энн, ты остаешься со мной.
Я открыла рот и грубо фыркнула:
– С какой это стати?
– Ну, ты милая, крошечная и совсем одна, – заявил он, на каждый мой «недостаток» загибая один из своих длинных пальцев. – Это ж небезопасно.
– Да ладно! Неужели? Как если бы я шла по своим собственным делам, и вдруг стреляют в какого-то незнакомца, а потом и автомобиль на воздух взлетает? Не думаю, что это произойдет со мной во второй раз. И мне точно не нужно, чтобы кто-то обо мне заботился.
Он усмехнулся, на загорелом лице сверкнул белоснежный оскал:
– Еще бы, ты же прекрасно заботишься о себе. Дерьмовая работа в бакалейной лавке посреди богом забытой дыры. Жизнь удалась!
Я вспыхнула:
– Отвали, приятель!
– Калеб.
– Отвали, Калеб. – Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не заехать ему по голени, ведь это было бы действительно очень больно.
– У тебя есть план получше? Вообще какой-нибудь план есть? Что ты собираешься делать, когда выйдешь за дверь? Выйдешь голосовать на дорогу? Хорошо, если в это время суток там проедет хотя бы один грузовик. И ты не представляешь, какой псих может оказаться за рулем. Со мной, по крайней мере, ты знаешь, что получишь.
– Ага. Высокомерного мужлана, который так и норовит обнюхать.
А еще укусить в полусонном состоянии.
– Ну ты же так приятно пахнешь, – ответил он, пожимая плечами, будто это объясняло его замашки кокаинового наркомана.
Когда в ответ на его сомнительный комплимент не последовало жеманного обморока, он вздохнул:
– Просто позволь мне убедиться, что с тобой все будет хорошо. Мне нужно кое-куда заскочить по работе, а ты можешь найти себе другой город и присмотреть, где остановиться. А до тех пор, в благодарность за спасенную жизнь, я буду за тобой приглядывать. Как думаешь, ты можешь получить более заманчивое предложение от случайного попутчика?
Я посмотрела на него и ничего не ответила.
– Тем более, кто знает, что со мной случится, меня же ранили, почти убили. – Он указал на повязку.
Я окинула его недоверчивым взглядом сквозь ресницы.
– Когда это «ничего страшного» успело превратиться в «почти убили»?
– А вдруг я потеряю сознание или подхвачу инфекцию? Меня могут даже опять подстрелить, если рядом не будет кого-то, кто прикроет мне спину. Ты же не хочешь, чтобы тебя потом совесть мучила? – Его обворожительной улыбке не хватало правдоподобия.
Я поджала губы, просчитывая плюсы и минусы сложившейся ситуации. Может, я несправедлива к Калебу? Оборотни – это те же люди, только с бешеным метаболизмом и склонностью к общественному нудизму. По большей части приятные, за исключением властных психов, которые устраивают перевороты, чтобы взять верх над соседними стаями.
И это случалось чаще, чем можно было представить.
Калеб не показался мне таким психом. Он пока мне ни разу не солгал, не сделал мне больно, по крайней мере, специально. И даже когда он вторгался в мое личное пространство, я не паниковала и не чувствовала угрозы. А это что-то да значило. У меня создавалось впечатление, что коль Калеб сказал, мол, с ним я в безопасности, значит, я буду с ним в безопасности. А как заманчива безопасность. Тем более я не скоро еще придумаю, как мне добраться до Анкориджа без машины и денег.
– Хорошо. Но если мы договоримся, то тебе придется прекратить.
– Прекратить что?
– Вот это, – пояснила я, оттолкнув его ладони, которыми он рассеянно потирал мне плечи. – Прекрати меня лапать, прижиматься и … обнюхивать, прекрати сейчас же!
– А что, если ты сама захочешь, чтобы я прижимался и обнюхивал? – Его голос, наполненный грубоватыми и пробирающими нотками, как тогда, ночью, заставил мои колени задрожать.
Черт побери!
– Не захочу.
Он сделал шаг вперед, я прижалась к двери.
– Что же мне делать, если ты попросишь?
– Если я вдруг скажу: «Калеб, пожалуйста, прижмись и обнюхай меня», – значит ты можешь прижаться и обнюхать.
– Вот и договорились. – Он улыбнулся, словно счастливый щенок, и побежал вприпрыжку в ванную.
Я доковыляла и обескураженно опустилась на кровать.
