наваливаясь на весло. — Помолчите.
Вскоре на песке я остался стоять один.
Держать Призыв дольше я не мог. Море вышло наружу целиком и уже забрало всё, что поддерживало его врата.
Звёзды погасли разом, как задутые свечи.
Воронка захлопнулась. Глаз исчез, тридцать метров воды схлопнулись без единого всплеска, и дневное небо вернулось на место.
Удар пришёл изнутри.
Резервуар обнулился, каналы обожгло пустотой. Колени подогнулись. Я вонзил Острогу в песок и навалился на древко, сохранив Удочку в правой руке.
Дыхание рвалось короткими толчками. Руки и ноги налились тяжестью. Каждый шаг теперь стоил как подъём по лестнице с мешком муки на плече.
Новую Духовную Нить мне сейчас не сплести. От обычных техник остались жалкие огрызки. Зато Удочка сохранила встроенную леску, а Острога сохранила металл и баланс.
Гаррет поднялся первым.
Он выпрямился, отряхнул колени и долго смотрел туда, где мгновение назад висело Море. Потом перевёл взгляд на меня, на Острогу под левой рукой, Удочку в правой и погасшую ауру.
На его лице проступило облегчение.
— Наследие или родословная, — сказал он почти ласково. — Ты обладатель такой мощной техники. Всё выложил, до дна.
Его люди поднимались следом, и страх на их лицах перегорал в жадность прямо на глазах. Что ж, логика у них безупречная. С их стороны это выглядело просто: мальчишка вывернул наизнанку родовой запас, чтобы отпустить мелкую рыбёшку, и остался стоять с полными карманами и без сил.
Четыре плоскодонки уже разворачивались носами по течению.
— К черту старуху, — Гаррет не сводил с меня глаз. — Этот парень ценнее, мы у него первого выпьем силу до дна!
Я оттолкнулся от Остроги, выпрямился и посмотрел на лес за их спинами.
Ну уж нет.
— Догоняйте, — бросил, уже разворачиваясь.
Заброс ушёл вверх. Крючок обхватил толстую ветвь на краю поляны, леска дёрнула меня с места, и пляж вместе с десятью запрокинутыми лицами провалился вниз.
Ветвь приняла вес, спружинила и швырнула меня вперёд.
Я перехватил леску, укоротил на ходу и ушёл в лес низкой дугой, сшибая плечом листья размером с поднос. Следующий заброс лёг в развилку впереди и левее. Рывок, разворот, высота, снова вниз, шагов на двадцать в сторону от прямой.
Ветер свистел в ушах.
Уводить их надо шумно.
В этом весь расчёт, хорошо, что они соблазнились мной. Уйди я тенью, половина отряда развернётся к воде добирать тех, кто ещё не отгрёб от берега. Значит, ломать ветки, оставлять след, время от времени мелькать между стволами, чтобы каждый видел спину и думал только о ней.
Я обрушил вниз охапку листвы и прислушался.
Они шли за мной. Все.
— Ауры нет вообще! Пустой!
— Живым! Гаррет сказал живым!
— Живым он и будет. Первое время.
Смех между стволами. Они делили меня на ходу, как делят тушу на разделочном столе, с той разницей, что на моём столе куски не отвечают. Кровь и наследие, которое можно вытянуть, если резать медленно и в правильном порядке.
Мирель шла где-то справа, рядом с Гарретом. Эти двое шли по бурелому тише всего остального их воинства.
Азарт делает с людьми то же, что открытый огонь с хорошим соусом: сначала бодрые пузыри, потом горелая корка на дне. Молодые рванули вперёд, старшие держали свой темп. Лес пошёл овражками и буреломом. Через сотню шагов отряд, который на пляже двигался одной рукой, растянулся в нитку.
Из строя они превратились в очередь.
Первый догнал меня у трёх сросшихся стволов. Тот самый, с бритым затылком, который сломал Магде рёбра. Вылетев сбоку, он приземлился на корни и перекрыл дорогу.
— Всё, рыбак. Приплыл.
Я остановился. Дыхание рвалось, ноги гудели, и делать вид, что это не так, смысла не имело.
— Приплыл, — согласился я.
— Пустой, как бочка, — он повёл носом и оскалился. — Я думал, ты тварь какая-то из скрытых клановых гениев, а ты хуже тупого смертного. Сейчас колени сломаю, чтобы не бегал, а Гаррет пусть потом разбирается.
Он двинулся ко мне, не спеша.
Я ткнул Острогой ему в лицо.
Удар вышел паршивый, медленный, без единой капли энергии. Он поймал древко ладонью и даже не стал его отводить. На это я и рассчитывал. Пока правая рука занята железом, а вес стоит на передней ноге, весь левый бок открыт.
Стойка. Разворот корпуса. Дыхание вниз, маршрут по ребру ладони.
Я вошёл под его руку и ударил голой ладонью под нижнее ребро.
Это был мой недоудар Багряного разлома. Недоудар, потому что ранее сам успел убедиться в его бесполезности. По камню на заднем дворе эта техника давала дыру и щебёнку.
Чвак.
Вот и всё, что прозвучало. Шлепок по мокрому тесту, не больше.
Отшатнувшись и выпустив Острогу, сектант посмотрел вниз, на себя.
Раны сначала не было. Была вмятина и разошедшаяся ткань рубахи, и он даже успел усмехнуться и набрать воздуха для чего-то остроумного.
Но потом бок треснул, а на его лице возникло выражение непонимания медленно переходящее в ужас.
Кожа разошлась краем внутрь, будто под ней открыли слив, края потемнели до черноты, и от этой черноты в стороны побежали тонкие багровые нити, врастая корешками в живое мясо. Рана пошла вширь. Она росла сама, без моего участия.
Кровь уходила внутрь.
Взвыв, он хлопнул по боку ладонью, и та провалилась внутрь. Тогда он завыл иначе, тонко и без остановки, а его аура, плотная, наработанная годами чужих смертей, ушла в эту дыру вся, до капли.
Я стоял и смотрел на собственную руку.
Ни одна звезда у меня не горит. Резервуар пуст до дна, каналы жжёт, я сейчас слабее любого грузчика в порту. Питать технику мне нечем, ударил ею от безысходности, и всё же она сработала?
Я думал, Багряному разлому нужна хоть какая-то моя духовная энергия.
Он кормится чужим.
Нет, это конечно я знал, но все же его изначально то нужно активировать своей силой.
Или получается не нужно… Демонические техники устроены не так как у обычных человеческих культиваторов. И им глубоко наплевать, есть ли у меня резерв и горят ли звёзды, главное, чтобы у жертвы они были.
А еще он сработал, потому что после тысяч ментальных тренировок и смертей от демонических аватаров, мне таки удалось развить силу техники до такой степени, чтобы она могла, не расколоть гору конечно же, но хоть сколько-нибудь существенный вред причинить противнику.
В руках у меня оказался единственный инструмент, который работает именно тогда, когда всё остальное
