сводами дворца разгоралось солнце, но мне казалось, что оно светит сквозь пепел.
Я хотел мира.
Но мир всегда умирает первым.
Совет уже собирался.
А я впервые за много лет боялся, что встану не на ту сторону.
Глава 11 Цена отсрочки
Зал Совета обдал меня холодом — тяжёлым, как сталь после ковки.
Внутри гудели голоса, шепоты, обрывки фраз.
Когда я вошёл, шум стих.
Все повернулись. Все ждали.
Во главе стола стоял лорд Морвенн — отец Лайрисы, человек, умеющий делать из слов оружие.
Он поклонился, как того требовал этикет, но в его жесте не было ни почтения, ни покорности.
— Милорд, — произнес он, — Совету доставлены тревожные вести с запада.
— Я в курсе, — ответил я.
— Позвольте уточнить. Пограничный гарнизон уничтожен. Следов оружия нет. Только выжженная земля.
Он выдержал паузу, давая словам осесть.
— Солдаты говорят об огне без пепла.
Ропот прошел по рядам.
— Ведьмин огонь, — бросил кто-то.
— Только ведьмы умеют сжигать камень, — добавил другой.
Морвенн не стал их останавливать. Он знал цену слухам — иногда они делают то, что не под силу армии.
— Совет требует мер, — продолжил он. — Ведьмы под нашей крышей, и народ тревожится. Пока они здесь, тревога растет.
Я выпрямился.
— Ведьмы прибыли по решению Совета, лорд Морвенн. Вашей подписи под приглашением я не забыл.
— Тогда я защищал политическую необходимость, — холодно ответил он. — Сегодня я защищаю безопасность.
Тишина натянулась, как струна.
Я видел в глазах старейшин — они уже склоняются к Морвенну.
Им нужно действие.
Им нужно, чтобы я показал силу.
— Если вы прикажете задержать ведьм, — сказал один из советников, — это успокоит народ.
— Если я прикажу задержать послов, которых сам пригласил, — ответил я, — это разрушит доверие домов, что смотрят на нас.
Морвенн усмехнулся едва заметно.
— Народ не думает о дипломатии, милорд. Народ видит страх и ждёт, кто поставит точку.
— Я поставлю, — произнёс я. — Но не на основании слухов.
Он наклонил голову, будто признавая моё слово. Но в его взгляде оставалось то, что я знал слишком хорошо — он никогда не спорит, если уверен, что выиграет позже.
Двери открылись, и в зал вошла Лайриса.
Она не должна была присутствовать — Совет редко позволял женщинам занимать место за столом.
Но вошла она так, будто имела на это право: ровная осанка, холодное спокойствие, шаги без тени колебания.
— Прошу прощения, милорды, — её голос был мягким, но заставил всех обернуться. — Я не хотела прерывать обсуждение, однако новости о решениях Совета разносятся быстрее, чем приказы.
Лорд Морвенн чуть сдвинул кресло, уступая дочери место рядом.
Никто не возразил — даже те, кто ещё минуту назад спорил со мной.
— Мы обсуждаем меры предосторожности, — сказал Морвенн. — Вопрос касается и твоего союза.
— Я понимаю, — кивнула она. — И именно поэтому считаю, что резкие действия сейчас будут ошибкой.
Она обвела взглядом Совет — без вызова, с идеальной вежливостью:
— Если мы схватим ведьм в день, когда весь мир празднует союз, мы сами признаем его слабость. Народ не поймёт, а другие дома воспользуются.
Я уловил, как несколько советников переглянулись.
Вот оно.
Совету нужен был не приговор и не возмездие — им нужно время. Предлог, чтобы решить, кого обвинить, не рискуя властью.
— Один день, — сказала Лайриса, обращаясь ко мне. — Только день. Пусть ведьмы останутся под наблюдением, пока Совет проверит сведения. Мы покажем, что действуем хладнокровно — не из страха, а из расчёта.
Я смотрел на неё.
Она не просила — утверждала.
И Совет кивал, потому что им это было нужно: не решение, а видимость порядка.
Я выдохнул.
— Один день, — повторил я, но уже иначе. — Для проверки, не для приговора. Ведь они прибыли по соглашению.
Морвенн чуть приподнял бровь, будто хотел возразить, но промолчал.
Он знал: я подписываю не приказ, а отсрочку.
Писец склонился над бумагой.
Перо шуршало по пергаменту, чертя линии, в которых каждый слышал свое — кто-то компромисс, кто-то слабость, кто-то надежду.
Когда Совет поднялся, стулья заскрипели, и зал быстро опустел.
Морвенн ушёл последним — кивком обозначив, что разговор между мной и его дочерью можно считать неофициальным.
Двери закрылись.
Тишина в зале стала гуще.
Лайриса осталась у окна. Пальцы касались подоконника, будто вычерчивали линии на холодном камне.
— Ты поступил правильно, — произнесла она спокойно. — Иногда удержать меч труднее, чем обнажить его.
— Это не решение, — ответил я. — Это отсрочка.
— Иногда отсрочка — единственное, что спасает власть от позора.
Мы смотрели друг на друга, и между словами зияло всё то, что нельзя было назвать.
— Совет будет доволен. Народ — тоже. У нас появился день. Используй его мудро.
Она подошла ближе, чем обычно — шаг, ещё один. Между нами остался только воздух, натянутый, как струна.
— Совет ждёт наследника, — произнесла она тихо, глядя прямо в глаза.
— Я в курсе, — ответил я, стараясь не выдать усталость.
— Тогда не заставляй их ждать, — её голос стал мягче, почти ласковым. — Сегодня у нас редкая ночь без свидетелей, без печатей и клятв. Пусть она принесёт хоть что-то, кроме тревог.
Она подняла руку — едва коснулась моего воротника, расправляя несуществующую складку. Пальцы скользнули по коже чуть дольше, чем требовал этикет.
— Мир можно удержать разными способами, Кайрен. Иногда — тёплыми, — её дыхание коснулось шеи, и всё в этом движении было расчетом, но тело всё равно отозвалось.
Я не двинулся.
Не сразу.
Она ждала — не взгляда, не слова, только шага.
Шага, который сделал бы меня частью ее жизни. Совета. И долга.
— Решай, — сказала Лайриса почти беззвучно. — Власть — это тоже выбор.
Она шагнула к двери, не дождавшись ответа.
На пороге обернулась через плечо:
— Если передумаешь — я не запру.
Дверь закрылась.
Огонь в камине вспыхнул ярче, пламя всегда требует плату.
Глава 12 Не та
Ночь не спала вместе со мной.
Огонь в камине почти погас — остались только красные угли, слабые, упрямые. Я сидел перед ними не двигаясь. В такие моменты замок казался слишком большим, а тело — слишком тесным для мыслей, что не помещались внутри.
Лайриса сказала всё верно.
Союз. Наследник. Порядок.
Всё звучало разумно. Слишком разумно.
Я провёл рукой по лицу. Кожа была горячей — не от жара, а от того, что я слишком долго держал себя в руках.
Селин.
Имя вернулось само.
Я не звал его.
Я вообще давно перестал произносить его вслух. Думал, что убрал её глубоко.
Закрыл память камнем. Похоронил.
Но сейчас её
