тем несчастным, который по предложению Государственного комитета безработных дипломантов получал от Завода сельскохозяйственных машин ежемесячное пособие в размере восьмидесяти пенге. Ремер каждое первое число видел старика, которого чиновники называли «дядюшкой ГКБД». Этот «дядюшка ГКБД» входил в канцелярию, опираясь на тонкую трость с набалдашником; еще в передней он подобострастно снимал свой черный котелок, и на его худом лице с пенсне на носу блуждала бессмысленная улыбка. «Ваш покорный слуга», - этими словами он всякий раз приветствовал присутствующих и, перед тем как подписать счет на восемьдесят пенге, вешал трость на угол письменного стола Миклоша Кета. На трости яркими буквами было выгравировано: «В память о Пештени...»
У обочины дороги большой указатель возвещал о том, что, следуя на стройку моста, нужно сворачивать влево. «Ужасно скверные дороги, вконец загубишь машину», - подумал Ремер. «Я скажу Аладару, что Шомошскую базальтовую шахту нужно продать такой, как она есть. Сейчас за нее дадут все, что угодно., Прекрасный материал для мощения дорог...
Тропинка вела к баракам. Между бараками открывалась широкая полянка, поросшая травой. Перед одним деревянным строением стоял старенький полинявший тополино. Уверенным движением Ремер подкатил к нему свою машину. Рядом с шикарным мощным Гудзоном видавшая виды маленькая машина Чути казалась жалкой и бедной.
Ремер вошел в барак с надписью: «Контора». Дверь была открыта, но в комнате он не нашел никого. В углу стояла чертежная доска с линейками, миллиметровкой, карандашами. На столе валялось несколько газет; на стене висела большая, нарисованная от руки карта Венгрии. Дунай и Тисса были обозначены голубыми линиями, а Будапешт, Сегед и Дебрецен - коричневыми кружками. Кроме того, на карте было еще несколько коротких жирных красных линий, пересекающих Дунай и Тиссу. В углу бумажной простыни в качестве пояснения условных знаков стояло одно лишь слово, написанное тоже красными чернилами: «Мосты». Тем не менее вся карта была очень выразительна, преисполнена какой-то внутренней гордости. Глядя на нее, человек невольно проникался любопытством: «А как было бы хорошо, если бы красных линий, обозначающих на этой карте восстановленные шоссейные и железнодорожные мосты, вознесшиеся над водами, было еще больше!»
Кто-то без стука распахнул дверь. Вошла молодая девушка - крестьянка; в руке она держала красную эмалированную кастрюлю.
- Господин инженер Чути... Ой! Я думала, здесь господин инженер... Я принесла ему завтрак. Наверное, все еще торчит на мосту, а потом снова будет есть все холодное... Пойду-ка я отыщу его.
Не ожидая ответа, девушка поставила кастрюлю на середину стола, а рядом с нею положила жестяной половник. Ремер брезгливо повел носом, почувствовав запах супа на растительном масле. Сперва деревянная лачуга была только пуста, а теперь, когда на столе появилась пол-литровая эмалированная кастрюлька с вонючим супом, здесь стало совсем неприветливо и мрачно.
- Должность инженера, хм, ты еще будешь ползать на четвереньках...- пробурчал вполголоса Ремер.
Через несколько минут в контору вошел Лорант Чути.
Геза Ремер не узнал его. Не узнал потому, что ждал кого- то совершенно другого, сломленного, старого, неряшливого, а Чути почти не изменился за эти восемь лет. Разумеется, он похудел, как и все здесь, в его зачесанные назад волосы время уже вплело несколько серебряных нитей. Но он стал казаться на голову выше. Вместо белого профессорского халата на нем была темно-синяя хлопчатобумажная спецовка. Походка его стала более торопливой; он толкнул дверь широким почти мальчишеским движением и воскликнул:
- Геза, дорогой! Вот сюрприз...
Ремер встал и с раскрытыми объятиями поспешил навстречу Чути. Несколько мгновений они стояли, крепко обняв друг друга за плечи.
«Почему я не радуюсь так, как хотел бы? Почему мне приятнее было бы видеть, если бы он был более старым, усталым и ожесточенным? Что со мной?» - спрашивал сам себя Ремер, испытывая внутреннюю неудовлетворенность.
Чути без малейшего смущения показал на суп, заправленный растительным маслом.
- Вот, пожалуйста, моя диетическая пища. Не совсем такая, какую предписал мне доктор Ленард после операции, но вполне приличная. А как я голоден! Ты прости меня, дорогой Геза, но я приступлю к еде, пока суп горячий. А ты оставайся, оставайся спокойно на том стуле, на другом только я могу сидеть, ибо у него одна ножка шатается, и лишь при определенном расчете мне удается опустить на него свое седалище так, чтобы не опрокинуться. Ремер ответил кислой пренебрежительной улыбкой.
Чути уселся на скрипящий шаткий стул, пододвинул к себе кастрюльку и, прихлебывая суп, говорил, смеясь:
- Конечно, фешенебельным это место нельзя назвать. Ни персидских ковров, ни штор, ни машинистки. А вообще к чему мне машинистка, раз у меня нет пишущей машинки? Представь себе, до пятидесяти лет я повсюду твердил, что техника - это все, автомашина, радио, канализация... А сейчас я живу здесь так, как мечтал об этом мальчишкой, читая «Два года каникул» или «Таинственный остров»... Ну, а ты, Геза, как у тебя дела?
- Я уже не студент на каникулах. Как видишь, я постарел.
«Да что ты, постарел!» - хотел сказать Чути, но, скользнув взглядом по лицу Гезы Ремера, по морщинам у рта и потухшим глазам, промолчал.
- А как семья?
- Живы-здоровы,- отозвался Ремер, - живется нам неплохо. Сын учится в Кембридже... Живем мы под Лондоном, по соседству вилла Хофхаузеров. По существу, все бы ничего, завод тоже хорошо работает, но мне не хватает тебя.
Чути спокойно продолжал есть суп, он даже не поднял глаз.
- На венгерских заводах отсутствует фантазия; мы хотим развить ее, как у лондонцев, - продолжал Ремер.
Чути молчал. Он уже не был инженером венгерского Завода сельскохозяйственных машин, и его не трогали ни Лондон, ни улица Месеш. В конце концов Ремер смутился и замолчал. Он вновь заговорил лишь тогда, когда Чути отодвинул от себя кастрюльку.
- А у тебя, Лорант, каковы планы?
- У меня? Одному богу известно. В будущем месяце мы заканчиваем этот мост. Потом приступим к следующему. Я хотел бы сейчас строить на Веретье или Кёрёше, на этих реках я еще никогда не бывал.
- Разве это для тебя? Я знаю, что ты не согласен с нашими лондонскими инструкциями... Я уже слышал, что произошло на заводе. Безобразие... Поступить с тобой так!..
Чути нетерпеливо отмахнулся.
- Оставим это.
Ремер почувствовал, что, если он сейчас, в это мгновение, выпустит из рук инженера, значит, - конец, не стоило тогда и приезжать. В Лондоне всесторонне продумали этот вопрос, подсчитали, что дал бы заводу Чути. Глубокие специальные познания, блестящие организаторские способности, неплохо объясняется по-английски... Однако сейчас Ремер
