– Сдайся властям, тогда я помогу. – Келли не сводила глаз с выщербленной дверцы буфета. – Ты говорил, тебе нужно тридцать пять тысяч долларов. У меня они есть. Найдется и больше. Сдайся полиции, и я уплачу. Земля останется твоей, в целости и сохранности.
– Это Ратледжи тебя надоумили, да?
Келли резко обернулась, чтобы встретить его взгляд, руки ее по-прежнему цеплялись за край стола.
– Нет. Это моя идея. Целиком и полностью моя. Коробка с хлопьями была теперь на столе. В руках у него, кроме крошек, когда он обратил к ней настороженный взгляд, ничего не было. – Я поеду с тобой, когда ты решишься сдаться. Я сама отвезу тебя.
– Нет. Не стану я сдаваться. Я не хочу обратно в тюрьму.
– Все равно они поймают тебя. Раньше или позже, – возразила она.
– Не поймают. Если только ты мне поможешь.
– Поможешь? Чем же это? – Кофейник перед ней забулькал.
– Будешь потихоньку навещать меня. Приносить еду, вещи.
Она не верила своим ушам.
– Ты хочешь превратить меня в сообщницу? Чтобы я помогала сбежавшему из тюрьмы арестанту?
– Я ни в чем не виноват, черт возьми! – окрысился он. – Уж будь уверена, что мама, если б была жива, сделала бы, как я прошу. Она бы мне помогла. И тебе бы посоветовала помочь.
– Не смей говорить о маме! – Вне себя от боли и гнева, Келли ухватилась за ближайший стул. – Меня с души воротит, когда ты заводишь о ней речь! О том, как ты любил ее! Как ты скучаешь! Это ты ее погубил! Так же верно, как если б ты собственными руками задушил ее! – Закипавшие слезы застилали ей глаза. – Я говорила тебе, что она больна! Говорила, что ей нужен доктор! А ты отвечал, что у тебя нет денег, чтобы платить доктору. «Это просто сезонная лихорадка» – так ты говорил. Вот выбрасывать деньги на виски – это ты мог, не правда ли? А потом ты уехал, оставив ее на моем попечении. А я не знала, что надо делать.
Келли с трудом удерживала рыдания. Не хватало воздуха. Кофейник бурлил все сильнее, под стать ее сердцу, с каждой минутой колотившемуся все больше и все мучительнее. Единственным ее желанием было повернуться и уйти, но позволить себе это она не могла. Она заварила эту кашу, ей и расхлебывать.
– А когда ты вернулся, ты был так пьян, что упал, не дойдя до двери. А она все не ложилась, старалась дождаться тебя, Как всегда дожидалась. И это в то время, когда была так слаба, что единственное, на что хватало ей сил, это лежать на диване. Я заснула возле нее на полу, а когда проснулась, она была уже мертвая.
– Знаю. – Он сцепил руки на столе, руки его слегка дрожали. – Я виноват перед ней. Я очень виноват перед Беккой. Господь знает, как сильно я любил ее, но мужем я был никудышным. – В пропитом хриплом его голосе звучало раскаяние, а глаза, когда он поднял голову, с трудом заставляя себя встретиться с ней взглядом, влажно поблескивали. – Наверное, и отцом я тоже был никудышным.
– Никудышным отцом! Вот это сказанул так сказанул! – воскликнула Келли. Недоверие боролось в ней с возмущением, и последнее в конце концов побороло. – Позабыл, как сломал мне руку, как колотил меня, сколько раз я шла в школу с подбитым глазом, с синяками и кровоподтеками, сколько ночей я провела одна в страхе, что ты не вернешься домой, и в страхе еще большем, что вернешься? Правильнее будет сказать, что отца у меня вовсе не было. Что жила я с алкоголиком! С истязателем детей!
– Это все виски проклятое… – запротестовал он.
– А зачем ты пил его? Почему не бросил? Почему?
– Тебе это непонятно, правда? Вот Бекка, твоя мать, та понимала…
Жалость к себе. Сколько раз слышала она ее в этом голосе! Слышала так часто, что сейчас ощутила лишь привычное отвращение.
– Так объясни это мне!
– Это все потому, что я слабый. Что мне не дано было быть сильным, как мама или ты. – Он не сводил глаз со своих сцепленных рук. – Она знала, что я ничтожество. И что им и останусь. А вот виски делало меня большим и сильным. Я мог хвастаться, как в один прекрасный день соберу со своих виноградников урожай и изготовлю собственное вино. Вино не хуже, чем у иных прочих в долине! Накачавшись виски, я верил, что так оно и будет. А потом с размаху шлепался на землю, и до меня доходило, что никогда тому не бывать, не по зубам мне это. Не хватает мне чего-то. Внутри не хватает.
Келли стояла и глядела на него – на седые поредевшие патлы, на дряблую и пожелтевшую от многолетнего злоупотребления спиртным кожу, на преждевременно состарившееся его лицо. Плечи, некогда широкие и мускулистые, теперь ссохлись и согнулись, как у того, кто потерпел поражение. И этого усталого, побитого жизнью старика полиция объявила беглым преступником и разыскивает – с вертолетами, собаками и оружием на изготовку!
– Земля – это единственное, что помогало мне ощутить себя человеком, – продолжал он тихо и хрипло. – Вот поэтому-то мне и приходится изо всех сил цепляться за нее. Поэтому я и не могу позволить Ратледжам ее у меня отнять. – Совладав с собой, он все-таки поднял на нее взгляд, в глазах его читалась мольба. – Неужели непонятно? Если я лишусь земли, каждому будет ясно, что я полное ничтожество!
– Понятно, – пробормотала Келли. Отвернувшись, она направилась к буфету, достала оттуда две чистые чашки и налила в них кофе в то время, как мысли ее в полной сумятице скакали, опережая друг друга.
Годы и годы страданий, гнева и… страха! Годы ненависти, тщетных стремлений и надежд. Теперь она хотела лишь одного – покончить с этим, освободиться, раз и навсегда.
Достав банку с сахарным песком, она насыпала в его чашку три полные ложечки, после чего отнесла чашки на стол и пододвинула к нему его кофе.
– Выпей вот кофе. Согрейся. – Подвинув стул, она села напротив него. – Прятаться долго ты не сможешь, – заключила она, глядя, как обеими руками он поднял чашку и принялся с шумом прихлебывать кофе. – Вчера я говорила с Максвейном. Это хороший адвокат. Он может помочь, но лишь в том случае, если ты сдашься в руки полиции.
– Другими словами, может помочь мне очутиться в тюрьме, – пробормотал отец. – Ратледжи ловко все обтяпали. Если я и она утверждают противоположное, то кто поверит мне?
– Но если ты невиновен…
– Если, – помолчав, он невесело хмыкнул. – Видишь? Даже ты не веришь мне! Моя собственная дочка и та думает, что я укокошил этого парня.
Келли хотелось бы поверить ему, но поверить означало бы доверять, а это никогда не приносило ей ничего иного, кроме горя и страданий.
Устало вздохнув, она сказала:
– Тогда ответь мне на несколько вопросов.
– Что еще за вопросы? – В его взгляде также сквозило недоверие.
– Ты говорил, что отправился в имение Ратледжей, чтобы спуститься в погреба и испортить вино. – Келли вертела в пальцах чашку, медленно и рассеянно. – Если ты хотел спуститься в погреба, что ты делал за углом?
