жребий.
– Нам стоит начать с дам, – сказал лорд Орвилл и обратился к миссис Селвин.
– Охотно, – с неизменной готовностью отвечала она. – Раз джентльменам не позволено рисковать своими шеями, что будет, если они рискнут своими головами?
– Головами? – вскричал мистер Коверли. – Ей-богу, я вас не понимаю.
– Я поясню. Не сомневаюсь, вы оба – прекрасные знатоки античности. Чтобы потренировать память, а также удивить и доставить удовольствие всей компании, почему бы не присудить тысячу фунтов тому, кто сможет рассказать наизусть длиннейшую оду Горация[144]?
Все рассмеялись, за исключением двух спорщиков, которые растерялись, услышав такое предложение. В конце концов мистер Коверли, низко поклонившись, сказал:
– Не изволит ли ваша милость начать?
– Нет, черт меня подери! – отвечал его противник, развернувшись на каблуках и отойдя к окну.
– Ну же, джентльмены, – спросила миссис Селвин, – почему вы колеблетесь? Не можете же вы бояться слабой женщины? А если вы решитесь выступить, мистер Ловел, мы вам с удовольствием поможем.
Теперь все смеялись над мистером Ловелом: он изменился в лице, и было заметно, что он не рад такому предложению.
– Я, сударыня? – сказал он, покраснев. – Нет… право же, прошу прощения, но я вынужден отказаться.
– Почему же, сэр?
– Почему, сударыня? Ну, потому… Что до этого – клянусь честью, сударыня, вы несколько… очень суровы! Когда человеку, заседающему в парламенте, учить стихи? Уверяю вас, сударыня, – продолжал он, притворно пожав плечами, – моя бедная голова и без того достаточно загружена, ведь я занимаюсь политикой!
– Разве вы не изучали политику в школе и в университете?
– В университете! – повторил мистер Ловел растерянно. – Что до этого, сударыня… нет, я не могу сказать, что изучал… То верховая езда, то… И… И… И так далее! Право, у меня было не так уж много времени для чтения, даже в университете.
– Но, сэр, вы, конечно, читали античных авторов?
– О боже, ну разумеется, сударыня! Частенько. Но… Но довольно давно.
– С какой же оды вы посоветуете начать этим джентльменам?
– С какой оды? В самом деле, сударыня, я не могу выбрать, ведь, признаться честно, я никогда особо не любил Горация.
– Право, я вам верю, – сухо сказала миссис Селвин.
Лорд Мертон, снова вернувшись к остальным, усмехнулся:
– Наслаждайтесь, Ловел!
Тогда лорд Орвилл обратился к миссис Бомонт.
– Я бы с удовольствием вспомнила минувшие времена, когда поклоны были в моде. Выиграл бы тот, чей поклон оказался самым изящным.
– Ей-богу, милорд! – вскричал мистер Коверли. – Тут уж я вас разгромлю в пух и прах, потому что ваша милость никогда не кланяетесь.
– А вы сами, сэр? – поинтересовалась миссис Селвин.
– Я, сударыня? Взгляните-ка!
– Я протестую, – вскричала она. – Не знай я, что это поклон, я бы подумала, что вы просто пожали плечами!
– Милорд, – отвечал мистер Коверли, – давайте же практиковаться!
Тут оба принялись нелепо скакать по комнате, отвешивая поклоны.
– Теперь, – сказал лорд Орвилл, повернувшись ко мне, – мы должны спросить мисс Энвилл.
– О нет, милорд, – отказалась я, – право, мне нечего предложить!
Но он не потерпел отказа и так упрашивал меня что-нибудь сказать! В конце концов, чтобы не заставлять лорда Орвилла слишком долго ждать, я осмелилась предложить джентльменам сложить стихи на какую-нибудь тему. Мистер Коверли немедленно поклонился мне или, как сказала бы миссис Селвин, «пожал плечами»:
– Спасибо, сударыня! Ей-богу, это моя сильная сторона! Милорд, кажется, сами парки[145] против вас.
Затем обратились к леди Луизе: все очень хотели услышать ее мнение.
– Я и не знаю, что сказать! – жеманно воскликнула она. – Может быть, вы меня пропустите?
– Ни в коем случае, – отказался лорд Мертон.
– Как ваша светлость можете быть столь жестоки, чтобы просить об этом? – спросил мистер Ловел.
– Ей-богу, – присоединился мистер Коверли, – если ваша светлость не поможет, нам придется вернуться к фаэтонам!
– О, – вскричала леди Луиза, – что за ужасный человек! Как вы можете быть таким гадким?
Этот бессмысленный разговор длился почти полчаса. В конце концов все утомились уговаривать леди Луизу, и она сказала, что подумает о теме для пари позже.
Теперь лорд Орвилл воззвал к мистеру Ловелу, который, поразмыслив минут десять, с важным видом выдвинул предложение посчитать победителем того, кто вытащит длинную соломинку!
Я едва не рассмеялась, услышав эту бессмыслицу, но, к моему большому удивлению, заметила, что никто другой не изменился в лице. Когда мы вернулись домой, миссис Селвин пояснила, что тащить соломинку на спор очень модно. Боже правый! Мой дорогой сэр, кажется, будто деньги вовсе не ценны и ничего не значат, раз те, кто ими обладают, так бездарно их проматывают!
Теперь оставалось высказаться только лорду Орвиллу. Все присутствовавшие обратили взоры на него, и, судя по всеобщему вниманию, на него возлагались большие надежды. Как же они удивились, выслушав его идею! Он предложил отдать деньги тому, кто, по мнению судей, выберет наиболее достойного человека, чтобы разделить с ним выигрыш!
Все молча уставились на лорда Орвилла. Наверняка каждый хотя бы на мгновение устыдился, что предложил или одобрил бессмысленное и легкомысленное расточительство. Я же была так поражена и тронута таким благородным упреком этим сумасбродам, что глаза мои наполнились слезами.
Мистер Коверли первым нарушил короткую тишину и задумчивость, в которую все погрузились:
– Ей-богу, милорд, вы предложили очень странное пари!
– Верно, – согласился неисправимый лорд Мертон, – если выберут этот вариант, то я разделю выигрыш со своим слугой-швейцарцем! Во всем свете не найти такого достойного парня!
Обменявшись парой подобных острот, спорщики договорились, что выберут тему пари завтра утром.
Тут беседа пошла о чем-то другом, но я не уделила ей достаточного внимания, поэтому мне нечего рассказать о ней. Затем лорд Орвилл, снова сев рядом со мной, поинтересовался:
– Почему мисс Энвилл так задумчива?
– Мне жаль, милорд, – отвечала я, – что я была среди тех, кто заслужил ваше справедливое порицание.
– Мое порицание! Вы удивляете меня!
– В самом деле, милорд, вы пристыдили меня. Я предложила такую глупость, хотя у меня, как и у вашей светлости, была возможность проявить человеколюбие.
– Вы слишком серьезно к этому относитесь, – улыбнулся лорд Орвилл, – и я не понимаю, уж не пытаетесь ли вы сейчас упрекнуть меня.
– Вас, милорд?
– Кто больше заслуживает упрека: тот, кто подстраивается под общество или тот, кто ставит себя выше его?
– О милорд, как вы несправедливы к себе!
– Надеюсь, на самом деле наши мнения по этому вопросу одинаковы, хотя вы и снизошли к большинству, и подстроились под него. Так что это я должен извиниться, что проявил такую неуместную серьезность. Я сделал это лишь потому, что теперь особенно заинтересован в делах лорда Мертона.
Эта любезность помогла мне примириться
