было. А Веш там как-то уродился, да ещё и с двумя душами сразу… Как будто и не из деревни он совсем. Наполовину, во всяком случае.
Переводит взгляд Сивер медленно на Веша.
– Ты на что мне тут намекаешь? Ягодами ты недозрелыми, что ли, обожралс…
– Вран, посмотри-ка, что я нашла! – звонкий голос Баи Сивера прерывает.
Усмехается Вран торжествующе.
– Ну вот, слышишь – зовёт она меня, поглядеть на что-то я должен. До скорого, дружок.
– Нет, погоди, никуда ты не…
Отмахивается Вран от Сивера, одним движением из хватки его вырывается – и вот уже у Баи он, на коленях над чем-то на земле стоящей.
И не бежит за ним Сивер почему-то – может, потому, что поймал взгляд Баи, предупреждающий издалека.
– Смотри-ка, – задумчиво Бая повторяет, одну из корзинок дедковских то туда, то сюда наклоняя и Врана к ней подманивая. – И впрямь ягодами полнится. Надо же. И почему обратно на кусты их не стряхнул?
– Ягодами?.. – озадаченно Вран переспрашивает. – Да вроде бы не было в корзинках этих яг…
Присаживается и он перед корзинкой, на ягоды эти чтобы посмотреть – и попадается вдруг на том же, на чём сам дедка поймал.
Только не корзина голову его накрывает, а губы – губы Баины.
И уже сам Вран на земле в мгновение следующее спиной растягивается, и улетает корзинка, пустотой весёлой сияя, и ловко Бая бёдра его седлает, и гуляет в волосах её золото закатное, и сверкают глаза её тёмные нетерпением таким, что и родную душу Врана искрами своими прожигают, и украденную – и всё тело сразу и насквозь.
Как же прекрасна она. Как же невыносимо красива.
– А Сивер как же? – хрипло Вран спрашивает.
Ведь видит, видит всё, наверняка в оцепенении на них сейчас таращится, нечисть неугомонная.
Усмехается Бая широко, лукаво, за волосы голову его чуть вверх оттягивая.
– Да срать я хотела на Сивера, Вран, – мягко она отвечает – и в новый поцелуй Врана увлекает.
Не возвращается Вран к вечеру к Бушую, наверняка бушующему.
Да и к ночи – не возвращается.
К утру только.
Глава 15
Лес зовёт
Бушуй не засыпает.
Бушуй не смыкает глаз ни на закате, в свой обычный послеобеденный сон, ни после захода солнца, когда стариковская землянка погружается в мягкий мрак, ни даже когда в не затянутое ничем оконце заглядывает первое серебро луны.
Бушуй бдит.
«Ну сегодня-то ты никуда не денешься, – торжествующе сказал он Врану. – Уж я за этим прослежу».
И это в каком-то смысле даже достойно уважения – потому что точно так же Бушуй не спал и предыдущей ночью.
Да, как бы Вран ни относился к Бушую, но такая воля во вред себе – это, безусловно, что-то необычное. Умное ли? Вряд ли. Но необычное.
– Ну что, Вран с Белых болот, – спрашивает Бушуй, вальяжно прислонившийся спиной к земляной стене и вычищающий ножом грязь из-под ногтей. – Ну что, братцы мои оттуда же – что молчите вы, что сидите да глазами хлопаете? Может, расскажете мне что-нибудь, коль не спится вам?
– Горазд ты над ними поиздеваться, Бушуй, – недовольно говорит Лада. – Запер их здесь по воле собственной, когда всё сделали они, что должны был…
– Цыц, – весело Бушуй глазами сверкает. – С чего это они «всё» сделали? Нет, не всё, пока я не скажу. Поговорить я с ними хочу. Это тоже их работа. А ну прекрати немедленно, дурень окаянный! Для этого тебе, что ли, нож предназначен? Сейчас знаешь, куда тебе нож этот воткну?
Косится на него лениво Горан, нож бездумно в стену швырявший и замахнувшийся было для броска ещё одного.
– Ну у тебя-то нож в хорошем месте, Бушуй, – отвечает он с той же ленью великой в голосе. – Ещё б в носу им поковырял.
– Ха, в носу, – оживляется валяющийся рядом с Гораном Зоран.
– А ну… – угрожающе повторяет Бушуй, но братьев уже не остановить – слишком уж им обоим понравилась горановская шутка.
– Нерев, ты слушаешь меня? – дребезжит из другого угла еле слышно старушка. – Я тебе говорю, говорю, а ты на меня даже не смотришь…
– Мы слушаем, бабуля, – тут же откликается Верен. Вран едва различает его – до самой дальней стены не достаёт даже лунный свет.
– Да ты-то слушаешь, милый, – ласково отвечает ему старушка. – Ты-то всегда меня слушаешь, а вот брат твой…
– И как сходите на столько охот удачных, как я, тогда и будете мне указывать, что мне с ножом моим делать, нахлебники пустоголовые!
– Ха, а что, на охоте разрешают ножом в носу ковырять?
– А кто разрешает – Лесьяра?
– Или предок из леса вечного?
– Или Хозяин?
– Или олень посредь поляны останавливается и говорит: так, Бушуй, ну ты уж много наших перебил, теперь – можно!
– Ха, олень! Ну умора!
– Так вот, милые мои: было это лет десять назад… или двадцать… Нет, точно не больше двадцати – Баечка ещё не появилась… Хотя…
«Да уж, – устало думает Вран. – Было бы неплохо, если бы и сейчас «Баечка» появилась – да, видно, не судьба».
Вран, по правде говоря, увлёкся малость. Вран, если честно, сам немного виноват в том, что довёл Бушуя до измывательств таких решительных – совсем чуть-чуть. Из-за Врана, в сущности, все – и Верен с Неревом, и Горан с Зораном – здесь и сидят безвылазно.
Потому что сам Вран неизменно выходил отсюда каждую ночь в течение дней уж десяти, наверное. К Бае. К кому же ещё. Дожидался, пока Бушуй уснёт – и прощай, стариковская землянка.
Было у Врана, конечно, небольшое оправдание: чудо первое. Да, именно его он в лесу все эти дни и искал. Не слова Баины игривые, не взгляды её лукавые с намёком вечным, не губы её мягкие, но уверенные, не выдохи её прерывистые, довольной истомой наполненные, – только чудо. Уж как они с Баей разыскивали тех несчастных, кому Вран помочь бы мог, – словами не описать. Весь лес обошли, каждую ложбинку изучили, каждое дерево спинами проверили – в основном Вран, любила Бая это дело – в деревья его лопатками вжимать. Но почему-то не оценил Бушуй поисков их самоотверженных – как застал их несколько дней назад на границе на рассвете, так исказилось его лицо гневом, с трудом сдерживаемым, так вперились его глаза колючие в шею Вранову, на которой один из плодов исследований их увлечённых расцветал…
…так и решил Бушуй службу
