моей стороны надеяться, что любовь окажется среди последних.
– Я понимаю желание. Но любовь… – Он качает головой.
– Ты сказал, что никогда никого до меня так не желал. – Мой голос полон мольбы. – Разве любовь не может проявляться так же? Разве не могу я помочь тебе ее понять?
– Не уверен, что способен на любовь. – Я вздрагиваю. – Но то, что чувствую к тебе, детка… – он смотрит на меня пронзительными темными глазами, в которых отражается отсвет пламени, – …это нечто большее. Это не какое-то мимолетное неясное чувство. Ты поглотила меня. Ты пробралась мне в мозг и инфицировала все внутри. Ты превратила меня в помешанного. То, что я к тебе испытываю… – Адриан делает паузу, подбирая подходящее слово. – Это не любовь, это одержимость. – Он крепче сжимает руки на моей талии. – Она не отличается терпением. Она не всегда добра. Она эгоистична. И такая же темная и извращенная, как и я сам.
И она не любовь.
– Ты понимаешь меня? – Он смотрит на меня снизу вверх. Умоляя меня. Взывая ко мне. – Скажи, что понимаешь, милая.
На меня находит оцепенение, тихое, немного успокаивающее, которое притупляет боль от его отказа.
Я встречаюсь с ним взглядом.
– Да, я понимаю.
И я действительно понимаю.
Впервые я понимаю лучше, чем он сам, что между нами происходит.
Одержимость.
Но не любовь.
Глава 34
В день выпускного всегда царит суматоха.
Декан Робинс из кожи вон лезет, чтобы произвести впечатление на присутствующих родителей – довольно важных персон, – но еще сильнее стремится впечатлить по-настоящему важных – тех, кто не прилетел.
В этом году он постарался как никогда: толпы профессиональных фотографов и журналистов заняли места для съемки лучших ракурсов. На местных и национальных телеканалах забронирован прайм-тайм для прямых эфиров, а напутственные речи должны произнести такие знаменитые выпускники, как принцесса Испании и олимпийский чемпион с золотой медалью.
За несколько часов до начала церемонии, когда горизонт уже начинает окрашиваться в золотисторозовый, я прохожу мимо двора.
Поляну уже наводнили репортеры, фотографы, охранники и с иголочки одетые ученики, репетирующие свое эффектное дефиле по сцене для получения аттестата.
– Я точно кого-нибудь убью.
Этот визгливый голосок ни с чем не спутаешь. Он принадлежит Софи Адамс, которая захватила в плен возле сцены целую толпу фотографов.
– Что это за ракурс? – рявкает она на одного из операторов, стоящего слева от нее. Она уже в полной боевой раскраске и с прической – идеально уложенными локонами каштановых волос. – Ты что, хочешь, чтобы по всему интернету говорили о том, что у меня двойной подбородок? Между прочим, моя кузина – герцогиня. Ты знал? Так вот, будь добр обращаться со мной как с леди.
Это забавно.
В любой другой день встреча с Софи могла бы знатно подпортить мне настроение, но сегодня ностальгия окрашивает все вокруг в радужные цвета, в том числе и ее отвратительный характер.
Я до сих пор помню, сколько во мне было оптимизма, когда впервые переступила порог этой школы. Мне было четырнадцать, и я была уверена, что наконец-то обрела свое место.
Четыре года спустя могу сказать, что, по большому счету, все, что сделало это место для меня, – значительно поумерило мой оптимизм, только и всего. Лайонсвуд так и не заменил мне дом, как мне того хотелось, но подарил мне кое-что по-настоящему незаменимое.
Вернее, кое-кого.
Как по расписанию, накатывает очередная волна сожаления, и ноги дрожат, будто готовы воспользоваться секундной заминкой, не послушаться команды мозга и увести меня обратно.
Но такое сожаление не новость для меня, я всю неделю пыталась справиться с этими волнами.
И сегодня я точно не собираюсь сдаваться.
Я прошла слишком долгий путь, чтобы отступать сейчас, независимо от того, как громко протестует мое тело.
Так что, тяжело вздохнув, бросаю последний взгляд на кованые ворота, которые забрали у меня ровно столько же, сколько и отдали мне.
И выхожу за них.
* * *
Первая эсэмэска приходит почти сразу, как выхожу из такси, и я чувствую, как сердце уходит в пятки.
Уже?
Раздумываю о том, чтобы сразу удалить сообщение, не читая, потому что в глубине души знаю, что моя решимость висит на волоске и даже безобидное сообщение может столкнуть меня в пропасть.
И все же любопытство одерживает победу, и, разблокировав телефон, я встаю в очередь на досмотр.
«Ты куда пропала? Я проснулся сегодня утром в пустой холодной постели, а ведь засыпал явно не так».
Пальцы дрожат. Должно быть, он только что проснулся, а это значит…
– Мэм? – окликает сотрудник аэропорта, стоящий передо мной. – Ваш паспорт и посадочный талон, пожалуйста.
Подхожу к выходу на посадку, и телефон снова вибрирует.
«Меня чуть не заставили устроить принцессе Испании экскурсию по обновленной школе. Почему ты не придешь и не спасешь меня?»
На мгновение мне хочется рассмеяться, но почти сразу накатывает жуткая депрессия, когда приходит понимание, что это последняя его шутка для меня.
– Через пять минут начинается посадка на рейс четыреста двадцать два до Нью-Йорка… – раздается голос из громкоговорителей.
Тяжело вздохнув, убираю телефон в карман.
Ну вот и все.
К этому времени, должно быть, проснулись уже все выпускники Лайонсвуда – а скорее всего, и вся школа. Уверена, в кафетерии их ждет какой-нибудь изысканный бесплатный завтрак – подарок от щедрого родителя одного из учеников.
Желудок урчит при воспоминании о хрустящих миндальных круассанах и ветчине с копченым чеддером, которыми угощали в прошлом году, но сегодня остаться и перекусить было бы для меня непозволительной роскошью.
Телефон звонит как раз в тот момент, когда объявляют посадку на мой рейс, но я не обращаю на него внимания, хватаю сумку и поднимаюсь с неудобного кресла.
Он звонит снова, когда протягиваю билет, и стюардесса бросает на меня неодобрительный взгляд.
– Простите, – бормочу я, но желудок уже скручивает от догадки.
Он нашел записку.
Ранним утром в четверг самолет полупустой, большинство пассажиров предпочли купить билеты на места в передней части, ближе к выходу, чтобы успеть на стыковочные рейсы.
Но в Нью-Йорке у меня не будет пересадки.
Пока пристегиваюсь ремнем, он звонит снова.
На этот раз собираю нервы в кулак перед грядущей эмоциональной бурей и отвечаю.
Ничего удивительного, что первые его слова:
– Где ты, черт возьми?!
Делаю глубокий вдох.
Только без эмоций.
Не дай ему вывести себя на эмоции.
Я лучше, чем кто-либо, знаю: дай Адриану палец – он оттяпает всю руку.
– Не в школе, – ровно сообщаю ему.
Сдавленный смешок на другом конце линии, как будто
