интересуется она, присаживаясь на место напротив отца за круглым столом.
Мы с Шоном занимаем места между ними.
– Нет, а что? – мои глаза устремляются в окно перед собой.
– Я пыталась дозвонится тебе весь день. – она поправляет приборы на столе так, чтобы они лежали идеально ровно, прям как ее короткие волосы. Они того же оттенка, что и мои, но я никогда не видела их в естественном кудрявом состоянии.
Рефлекторно выпрямляю спину и делаю глубокий вдох.
– Я была занята.
– Чем же, позволь узнать?
– Проходила собеседование.
– Весь день?
Я не отвечаю. Но это и не нужно. Потому что стоит поднять на нее глаза, как я читаю разочарование на ее лице. Чтобы я не ответила, это не удовлетворит ее. Как обычно. Поэтому я просто пожимаю плечами.
Официант приносит нам меню, и мы делаем заказ.
– Шон, как тебе жизнь в Париже? – интересуется Элеонора.
– Прекрасно. – улыбается Шон. – Компания быстро расширяется.
– Твой отец, наверняка, гордится тобой. – вдруг произносит папа, и я опускаю взгляд в пустую тарелку перед собой.
Ричард Эдвардс – лучший хирург на всем западном побережье Соединенных Штатов. И я уверена на сто процентов, что он не гордится своей единственной дочерью.
– Не знаю. – честно отвечает Шон. – Он всегда хотел, чтобы я работал на него. Но я рано понял, что инвестиции не мое. – усмехается он, и на лице отца появляется улыбка.
Боже, если ты меня слышишь, пусть еду несут быстрее, молю я про себя. Но официант лишь приносит бутылку вина и разливает ее по бокалам.
Алкоголь тоже сойдет, спасибо.
– Мы частенько видимся с ним. – продолжает Ричард. – Думаю, нам всем стоит в августе съездить в Ниццу отдохнуть, как считаешь?
– Было бы неплохо.
Черт, надеюсь, я подхвачу какую-нибудь инфекцию или обо мне просто забудут, вот прям, как сейчас. Разговор Даже неделя с моими родителями вызывает зуд под кожей. Месяца я просто не выдержу.
Делаю внушительный глоток вина и тут же замечаю неодобрение на лице мамы. Отлично, теперь, она наверное думает, что я еще и алкоголичка. Снова пью, осушая бокал полностью. Затем беру бутылку, но Шон перехватывает ее и сам наливает мне.
Спустя, как мне кажется, целую вечность приносят горячее. Родители увлечены рассказом Шона о его работе и новом проекте, так что я пока остаюсь вне зоны их пристального внимания. Во мне даже теплится надежда, что так оно и останется, однако мама вдруг делает глоток вина, и спрашивает как бы невзначай:
– А чем ты занимаешься пока Шон на работе?
Отпиваю еще из своего бокала, чтобы протолкнуть кусок мяса застрявший в горле.
– Работаю официанткой. Буквально сегодня устроилась в новый ресторан. – сухо отвечаю и пью еще, чтобы перед глазами наконец расплылось ее разочарованное выражение лица.
– И что, ты всю жизнь собираешься быть прислугой?
Органы не приятно скручивает, и мне хочется буквально раствориться в воздухе.
– А почему нет? – пожимаю плечами, стараясь сохранять непринужденность в голосе. – График неплохой. А если улыбаться, как ты меня учила, так еще и щедрые чаевые оставляют.
– Дана. – резко обрывает отец, но я даже не смотрю в его сторону.
Если мать просто разочарована, так отец еще и видит во мне избалованную, эгоистичную суку, которой нет дела ни до кого, кроме себя любимой. Огрызаюсь значит не уважаю. Отчислилась из университета значит плюю на все, что в меня вложили. Уезжаю и не звоню – ну, так это мне просто похрен на всю семью.
Делаю еще один щедрый глоток красного вина, ощущая, как сильно сдавливает грудь. Мне нужен свежий воздух и сигарета.
Снова поправляю воротник.
Шон берет меня за руку под столом, и я поднимаю на него глаза.
– Хватит пить. – шепотом произносит он, и я тут же отнимаю руку.
Он меняет тему и заваливает родителей вопросами об их путешествиях и обо всем остальном. Приносят основное блюдо, но я к нему даже не притрагиваюсь. Разговор продолжается, а я не слушаю. Вино в бутылке предательски заканчивается.
– Что собираетесь делать, когда вернетесь в Америку? – вдруг спрашивает мама, и я цепенею.
– Мы хотим пожениться. – тут же отвечает Шон, и все вокруг как будто бы исчезает.
Мы хотим пожениться.
Мы хотим пожениться.
Мы хотим…
Мы…
– Это же невероятная новость! – восклицает Элеонора. – Поздравляем!
Нечем дышать. Нет. Нет. Снова дергаю ворот.
Когда вернемся в Америку? Мы возвращаемся? Мы? Мы?
– Нет! – вдруг вырывается из меня крик.
Я слышу его как бы издалека. Грудь сильнее сдавливает. Не могу дышать.
– Дана, детка. – снова берет меня за руку Шон, но я тут же вырываюсь.
– Не трогай меня.
Резко встаю с места, хватая сумочку. Как назло, именно в этот момент вино ударяет в голову, а официант проходит мимо с подносом. Я врезаюсь в него, теряю равновесие, слышу треск разбивающегося стекла и падаю назад. Руку пронзает острая боль, и я морщусь, из глаз летят искры, смешиваясь со слезами.
– Дана. – слышу голос Шона.
– Нет! – кричу я в ответ, сгорая со стыда. – Не подходи ко мне.
Перед глазами все кружится, но я беру сумочку с пола, и не поднимая взгляда на тех, кого обычно зовут семьей, встаю на ноги. Потом разворачиваюсь и ухожу прочь.
Из груди вырываются жалкие всхлипы, когда прохладный воздух ударяет в лицо. Трясущимися руками достаю телефон из сумочки, но пальцы не слушаются. Смартфон выскальзывает, и я не успеваю опомниться, как он разбивается об асфальт. Экран трескается, и я начинаю плакать сильнее.
Ничего не получается. Все неправильно.
Поднимаю его с земли и иду. Просто иду. Прохожие оборачиваются. Но слезы застилают глаза, и я не вижу выражения их лиц. Все тело содрогается, и я никак не могу взять себя в руки.
Ничего не получается.
С неба срываются первые капли дождя, а в голове кричат слова.
Мы хотим пожениться.
Мы. Мы? Я была не против, когда мы переехали в Париж, но почему никак не могу смириться с мыслью, что мы хотим пожениться?
Ливень усиливается, и я вздрагиваю, обхватив себя руками.
Что со мной не так? Почему я не могу радоваться свадьбе? Почему не могу перестать плакать, черт меня подери?
Проходят минуты или часы, ноги болят так, что хочется отрезать их. Платье самым отвратительным образом прилипает к телу. Мимо проносятся машины, люди разбегаются по углам. Я вдруг останавливаюсь, снимаю с себя туфли, которые мне когда-то подарила мать, беру их в руки и выбрасываю в ближайшую урну. Становится легче. По крайней мере, мои кровавые мозоли точно
