всегда приносил масло, даже тогда, когда достать его было невозможно.
- Заводу без Татара не обойтись.
- Преданный человек.
- Преданный, - подтвердил доктор,
- Такого человека надо ценить.
- Я доведу Паланкаи до виселицы...
- Он пришлет своего шурина.
- Какого шурина? - испугался Ремер.
- Ну, Татар сказал... пришлет своего шурина, каменщика. Дать тебе вишневого сока, мышонок?
- Лучше еще фасоли, если можно.
Ольга погладила высохшую, как мумия, голову доктора Ремера.
- Побереги желудок, дорогой мой, у тебя язва.
- Дай еще немного.
- Опять будет тяжело в желудке, - сказала жена, но оставшийся суп все же разделила пополам. - Ты уже двадцать лет не ел фасоли.
- Мы начнем новую жизнь, Ольга, - взволнованно произнес доктор, собирая мякишем хлеба последние капли супа со дна кастрюли. -Мы будем жить счастливо... - и, осоловев от еды, откинулся на спинку кресла.
Ольга положила немытую кастрюлю и тарелки обратно в корзину.
- Нужно срочно телеграфировать в Лондон, - сказала она и посмотрела на мужа... но доктор уже спал. Лицо его было бледно, нижняя челюсть отвисла, он выглядел мертвецом.
Жена остановилась перед венецианским зеркалом. На мгновение она увидела себя такой, какой была год назад: полной, выхоленной, со свежей прической. Затем она с ужасом увидела морщины, бледные губы, лихорадочно блестящие глаза, дряблую шею и, дрожа, почувствовала, что у нее, как обычно по вечерам, начинается озноб и повышается температура. «Начнем новую жизнь!» - сказала она своему изображению в зеркале. Затем отошла к столику. По ее лицу ручьем текли слезы. Она быстро, не переводя дыхания, выпила весь сок из бутылки.
Живучки
Главный инженер Лорант Чути первую ночь после освобождения проспал у Чизмашей на кровати Яни Хомока. Он отказывался, не хотел принять предложенный ночлег, не хотел участвовать в и без того скромном ужине хозяев, но выбора у него не было. Тополино был поврежден и стоял на заводском дворе - хорошо еще, что удалось вообще сохранить его. В районе Барачки еще шли жестокие бои, так что и на исправном автомобиле и при наличии проходимых дорог ехать все равно было некуда.
Дома Чути всегда спал у открытого окна, укрывался легким одеялом, перед сном принимал таблетку севенала и читал в постели.
«Нет, мне не уснуть, я слишком переволновался и устал», - подумал он, ворочаясь под тяжелой, жаркой периной. Но через полминуты он уже спал.
У Чути закоченели руки и ноги. 24 часа провели они с Яни Чизмашем, Яни Хомоком и Габришем Бодза на паровозе. Ночь была тревожная, прожектора бороздили небо. Острые стрелы их лучей устремлялись к ним отовсюду, казалось, что они ищут именно их. Но страшней был наступивший день: хмурое свинцовое небо, тишина и мучительное, сводящее с ума ожидание. Что будет? Двигается ли линия фронта? Свалка старого железа находилась на ничейной земле, в каких-нибудь двухстах метрах от советских позиций. Со всех сторон можно было ожидать бомб, мин. Кроме того, вагоны. «Надо было мне остаться дома в Барачке... зачем я оказался здесь, стоило ли вмешиваться?..» - «Стоило» - ответил он сам себе и посмотрел на своих товарищей: на одноногого Яни Чизмаша, широкоплечего Яни Хомока и скуластого Габриша Бодзу. «Они не задумываются над этим, нет, не задумываются. Защищают, спасают имущество Ремера. Имущество Ремера? Странно». Прижавшись друг к другу, они сидели на паровозе молча, чтоб их не обнаружили. Безжалостно дул западный ветер, высвистывая в обломках железа леденящие душу фуги. Яни Хомок подсел ближе к инженеру и прикрыл его колени одеялом... Затем неожиданно заговорили орудия, и Чути, взобравшись на груду металла, с удивлением увидел, что советские пушки стреляют не по заводу, а куда-то через него: снаряды проносились у них над головами. Несколько часов спустя со стороны завода послышались автоматные очереди и громкие крики, зачастили вспышки огня. Не прошло и двух часов, как линия фронта двинулась вперед, немецкая артиллерия смолкла, не известно откуда появились на поле русские пехотинцы в белых маскировочных халатах, а почти на самом горизонте, из-за приземистых маленьких домиков выкатились темные силуэты танков. Чути, Хомок, Чизмаш не успели еще прийти в себя от этого волнующего зрелища, когда несколько советских автоматчиков окружили их. Чути скорее с любопытством, чем со страхом, покорно зашагал между ними в штаб.
Допрос длился недолго. Их привели в одноэтажный домик к высокому старшему лейтенанту. «Я пленный», - подумал Чути, он никак не мог представить себе это. Но в плен их не взяли. Несколько минут спустя им дали сопровождающего и предложили вернуться на завод. «Куда?» - спросил Чути. Переводчик - круглолицый молодой парень, студент отделения венгерской литературы и языка Московского университета, повторил: «Можете возвращаться на завод. Район улицы Месеш уже освобожден».
«Вот и все?» - подумал Чути, подходя к воротам завода на улице Месеш. Верный паровоз тащил обратно груженые вагоны. «Вот и все?» Потом он заметил у заводской ограды молодого красноармейца. Русоволосый, еще безусый паренек, с голубыми удивленными глазами осторожно, как бы крадучись, продвигался вдоль ограды. Вещевой мешок сполз у него немного набок, рот был полуоткрыт; словно он еще говорил, но голоса его не было слышно, движение осталось неоконченным, открытые глаза не видели ничего. На виске алела маленькая капля крови... И никогда никто не узнает, что было его последним словом, на чем остановился последний взгляд его удивленных голубых глаз, о чем думал в последнюю минуту двадцатилетний юноша в чужой стране, у железной ограды завода.
И Чути больше не осмелился говорить про себя: «Вот и все». Он подошел к солдату, закрыл ладонью голубые глаза и прикрыл своим платком остывшее лицо.
На заводе немцев уже не было. Кое-где виднелись следы боев. В здании заводоуправления были выбиты все окна, перед механическим цехом зияли две огромные воронки от бомб.
Главный инженер Чути смотрел сейчас на завод как-то совсем по-иному, как бы другими глазами. Перед ним стояли холодные печи, пустые цехи, неподвижные, словно застывшие, машины... Было так тихо, что весь завод казался каким-то огромным умершим великаном. «Входите же, господин главный инженер», - пригласил его одноногий Яни Чизмаш. И Чути вдруг подумал о том, что за двадцать пять лет он не побывал дома ни у одного рабочего, не представлял, как они живут, о чем говорят, есть ли у них книги. И сейчас он смущенно, испытывая неловкость, шел за двумя Яни. Он был рад, что старый Чизмаш и его больная жена
