с подноса вторую чашку.
— Кофе? Чай? Или что покрепче?
— От вашего кофе невозможно отказаться, — улыбнулся я.
Хозяин разлил кофе по чашкам, и по комнате разнёсся густой аромат. Дядя Костя поднял свою чашку в подобии тоста:
— Позвольте поздравить вас с успехами по делу Хлебникова. Арест обоих — и Хлебникова, и Волкова. Громкое дело. Вся империя только об этом и говорит. Газеты пишут, в салонах обсуждают, на биржах ставки делают — сколько лет дадут.
Я сдержанно кивнул:
— Спасибо. Хотя дело ещё далеко от завершения. Суд будет долгим.
Дядя Костя усмехнулся.
— Ну, с такими доказательствами и свидетелями, которые сыплются как из рога изобилия, исход предрешён. Хлебников получит свою каторгу, если доживёт до приговора…
Он сделал ещё глоток кофе и поднял глаза на меня.
— Кстати, как ваше здоровье? Наслышан о ваших приключениях на Пороховых. Взрыв, перестрелка, спасение журналиста… Говорят, вы там чуть не погибли.
— Чувствую себя хорошо, — ответил я. — Обошлось лёгкими ушибами и ожогами. Ничего серьёзного.
— Везунчик вы, Александр Васильевич, — Дядя Костя покачал головой. — Судьба точно вас бережёт. Не каждому так везёт — попасть под взрыв и выйти целым.
Он откинулся в кресле, закрыл крышку ноутбука и убрал его в сторону.
— Но полагаю, вы пришли не за комплиментами и поздравлениями. Что привело вас ко мне?
Я поставил чашку на стол.
— Дача в Левашово.
Дядя Костя заметно оживился. Глаза блеснули интересом.
— А! Вот оно что. Я ждал этого разговора. — Он наклонился вперёд, сложил руки на столе. — Ну что, Александр Васильевич? Что решила ваша семья?
Я выдержал паузу. Посмотрел в окно — опять валил снег.
— Мы обсудили ваше предложение. Долго думали, взвешивали все за и против. Увы, Константин Филиппович, моя семья не готова расстаться с фамильным яйцом.
Дядя Костя поднял бровь, но не прервал молчания.
— Яйцо лишь недавно вернулось в нашу семью, — продолжил я. — Почти на полвека оно было для нас потеряно, скиталось по аукционам, переходило из рук в руки. Мы выкупили его в Цюрихе и пережили из-за него многое — слишком многое. Для нас это не просто артефакт и не просто дорогая вещь. Это символ возрождения семьи.
Дядя Костя медленно кивнул.
— Понимаю, — спокойно ответил авторитет. — Семейные реликвии — дело святое. Особенно когда за ними стоит такая история.
Но в глазах промелькнуло разочарование. Лёгкое, но я заметил.
— Однако я пришёл не с пустыми руками. — Я наклонился вперёд. — У меня есть встречное предложение.
Дядя Костя прищурился:
— Интересно. Продолжайте.
— Я предлагаю выкупить дачу за двести тысяч рублей наличными.
Дядя Костя молчал и смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Лицо застыло — невозможно было прочитать, о чём он думал.
— Я понимаю, что это не тот вариант, который вы хотели, — продолжил я. — Яйцо — уникальная вещь, историческая ценность мирового уровня. Но надеюсь, что двести тысяч наличными тоже имеют свою ценность.
Дядя Костя медленно, очень медленно встал, отвернулся от меня и отошёл к камину. Остановился перед огнём, положил руку на каминную полку.
Он долго молчал. В комнате было слышно только потрескивание дров в камине. Но торопить Дядю Костю было бы ошибкой.
— Признаюсь, Александр Васильевич, я разочарован вашим решением. — Он обернулся ко мне. — Я до последнего надеялся, что нам с вами удастся договориться…
Глава 5
Дядя Костя прошёл к столу и опустил руку на спинку кресла.
— Двадцать лет я собираю работы Дома Фаберже. Начинал с малого — браслеты, броши, перстни. Потом более серьёзные вещи. Колье, диадемы, часы. Каждый предмет тщательно отобран, каждый имеет свою историю.
Он повернулся ко мне.
— В моей коллекции есть шедевры разных мастеров, разных эпох. Работы вашего отца, деда, прадеда. Но фамильное яйцо Петра Карла Фаберже… — Голос бывшего бандита дрогнул. — Это была бы корона моей коллекции. Венец двадцати лет труда.
Константин Филиппович перевёл взгляд на меня.
— Понимаете, Александр Васильевич, я не аристократ. Никогда им не был и не буду. Но я могу прикоснуться к истории. Владеть ею, сохранять её. И ювелирное яйцо… Оно символизирует всё, чего я достиг. Все те высоты, на которые я поднялся из самых низов Лиговки.
Искренность в его словах была неподдельной. Дядя Костя действительно мечтал об этом яйце. Для него оно значило больше, чем просто дорогая безделушка. Впрочем, как и для нас.
Я выдержал паузу, давая ему договорить, потом спокойно произнёс:
— Константин Филиппович, позвольте предложить вам альтернативу.
Он приподнял бровь.
— Альтернативу?
— Да. — Я наклонился вперёд. — Фамильное яйцо мы вам не передадим. Это решение окончательное. Но… Дом Фаберже может создать для вас нечто не менее ценное.
— Продолжайте, — прищурился Дядя Костя.
— Уникальное пасхальное яйцо. — Я выдержал паузу для эффекта. — Созданное специально для вас, аналогов которому не было, нет и не будет. Это будет не просто дорогая покупка на аукционе, а ваша личная семейная реликвия. Созданная для вас и вашей династии.
Дядя Костя так и стоял, положив руку на спинку кресла, изучая меня внимательным взглядом.
— То есть вы предлагаете мне заказать новое яйцо вместо приобретения старого?
— Именно. — Я поднялся и сделал шаг к камину. — Константин Филиппович, будем откровенны полностью. Да, вы никогда не станете аристократом по крови. Такова реальность. Но вы можете стать владельцем того, чему позавидует любой аристократ империи. И, возможно, даже сам император.
В его глазах мелькнул интерес. Лёгкий, но я его заметил и продолжил развивать мысль:
— Пасхальные яйца Фаберже — это не просто ювелирные изделия, вы и так это знаете. Это символ высшей роскоши, принадлежности к элите земного шара. Заказчиками таких яиц всегда были только представители императорской семьи и высшей знати.
Дядя Костя усмехнулся — едва заметно, но усмехнулся.
— Вы ловкий переговорщик, Александр Васильевич.
— Я просто предлагаю взглянуть на ситуацию с другой стороны. — Я вернулся к креслу. — Вы войдёте в узкий круг заказчиков императорских яиц. Это престиж, о котором многие аристократы могут только мечтать. И уже одним этим фактом ваша фамилия навсегда будет вписана в историю.
Константин Филиппович, наконец, сел, жестом пригласил меня последовать его примеру.
— Вы очень красиво говорите, — сказал он, наливая себе виски из графина.
