и тому невероятно везло: ни командование не придиралось всерьёз, ни обычные военные злоключения не трогали. Хозяину порой доставалось, а инструмент словно заговорённый. Они и в отставку вышли вместе, и в Петроград вернулись,и в новой жизни как будто неплохо устроились.
– Костя, почему я никогда не слышала, как ты поёшь? - На плечи легли ладoни жены – мягкие, белые, очарoвательно полные. Паша вся была такой – спелой, округлой, словно наливное яблочко. – В лучшем случае насвистываешь.
– Вот еще чего не хватало, - отмахнулся Хмарин, коротко прижал женскую ладонь щекой, не прекращая наигрывать. - Петли дверные и то музыкальнее скрипят! Я лучше тебя послушаю. – Сложная фортепианная пьеса, над которой он бился больше для тренировки, чем из удовольствия, в полтакта перетекла в игривые переливы романса.
– Хитрец! Моя любимая, – рассмеялась Павлина, обняла его за плечи, дождалась нужного такта и замурлыкала негромко, на ухо: – В лунном сиянии снег серебрится…
Голос у неё был таким же, как и вся наружность,и даже нрав – мягкий, уютный. В него хотелось укутаться, слoвно в тёплую шаль. Константин с удовольствием позволил себе эту малость, прикрыл глаза и с улыбкой окунулся в чужую песню.
ГЛАВА вторая. Доходный дом на Таракановской
19 февраля 1925
Напрасно Титова сомневалась в Хмарине: и без её напоминаний он догадался, что после пропахшего перегаром шантана тащиться в княжеский дом как есть – дурная затея.
Сначала Константин отдал распоряжение полицейским об опросе жителей окрестных домов, потом отослал просьбу о визите судебного художника в морг. Перекошенную и замёрзшую физиономию трупа показывать кому-то не стоило, едва ли по ней можно опознать этого человека, а вот кoгда он оттает, да с «натурой» поработает хороший портретист – тогда можно о чём-то говорить.
Перед последним делом на сегoдня, визитом в княжеский дом, Хмарин заглянул домой, чтобы освежиться, побриться, причесаться и переменить рубашку. Он терпеть не мог высокие визиты, родовитых снобов и игру в куртуазность, но давно вышел из того возраста, когда бунт против светских условностей может казаться достойным идолом для принесения в жертву пользы.
Да, с разночинцами и даже последним отребьем всяко проще, ну так и не найти ни одного толкового сыщика, который любил бы раскапывать дела, связанные со столбовым дворянством. Как приговаривал один знакомец, «что свинью стричь: визгу много, шерсти мало».
Кроме того, у Хмарина имелся и не связанный со службой интерес к дому Шехонских. Не какие-то определённые планы, слова и действия, нo раз выдалась оказия – интересно взглянуть, чем живёт и дышит этот человек.
По всему выходило, жил прекрасно. Особняк на Сергиевской по фасаду не из самых видных, немного в глубине за маленьким сквером, но зато внутри – благолепие. Зеркала, хрусталь, латунные ручки на дверях и паркет – всё так сияет, что глазам больно.
Иной раз для доступа к хозяевам таких домов приходилось целый бой выдерживать, но здесь к визитам служивых как будто привыкли: у Хмарина приняли шинель и шапку, вежливо сопроводили в гостиную и даже предложили чай или кофе, пока хозяйка спустится. Шехонский давно отбыл на службу и принять полицейского не мог.
От кофе Константин отказываться не стал, и к лучшему: княгиня не спешила. Кофе ожидаемо оказался превосходным, а костяной фарфор столь тонким, что боязно в руки взять. Хмарин украдкой полюбопытствовал, перевернув блюдце,и неопределённо хмыкнул, рассмотрев клеймо Императорского завода: он ждал чего-нибудь заграничного.
При появлении хозяйки Константин поднялся, коротко поклонился и назвался еще раз.
Она оказалась под стать дому, на этом фронте у князя также наблюдался полный порядок. Красивая, ухоженная молодая женщина в лёгком дневном туалете, с густыми гладкими тёмными волосами в модной стрижке, скульптурным лицом и точёными ключицами в неглубоком вырезе свободного платья.
Было в её внешности что-то поэтически нервическое. То ли взгляд с поволокой, то ли движения – Хмарин ни за что не смог бы объяснить, но впечатление она производила странное, почти театральное.
– Чем могу помочь, сударь? – спросила Шехонская, когда устроилась в кресле и жестом разрeшила последовать её примеру.
– Прошу извинить за беспокойство, но сегодня на Крюковом канале было обнаружено тело убитого человека.
– Боже,только не говорите, что это Станислав! – она подалась вперёд, нервно обхватив себя руками.
– Нет, разумеется, это не князь, – поспешил заверить Хмарин, не сразу сообразив, о ком речь,и удивлённо уточнил. – Вы беспокоитесь за его жизнь?
– Конечно, он же мой муж, – с явным облегчением ответила она.
– И есть основания для тревоги? Отчего вы решили, что это именно он?
– Что?.. Ах, вы имеете в виду, не угрожает ли ему какая-то определённая,известная мне опасность? Нет, слава богу, ничего такого. Просто вы пришли ко мне утром и заговорили о мертвеце, я сразу подумала о худшем и рада обмануться, - княгиня улыбнулась, сложила руки на коленях. – Но что тогда?
– Нам пока не удалось установить его личность, но, возможно, вы сможете помочь. Лет тридцати пяти, худощавый, коротко подстриженные светло-русые волосы, человек явно из высшего общества. Вероятно, его зовут Евгений Ладогин.
– Ладожский? – вырвалось у неё как будто с испугом.
– Возможно. Стало быть, вам он знаком?
– Да. Да, немного. - Шехонская справилась с волнением. - До войны, когда мы летом с cемьёй отдыхали на даче на Сиверской, он жил по соседству. Почему вы обратились именно ко мне? - Отпираться она не стала, раз уж выдала свою осведомлённость, держалась теперь уверенно и спокойно, но всё равно Хмарину чудилась фальшь.
– Его без уверенности опознала Титова Анна Ильинична. – Константин не видел смысла молчать.
– Ах, Аня… Да, кажется, они столкнулись здесь на балу, - медленно вымолвила княгиня.
– Вы знаете, где он живёт?
— Нет, откуда! – легко отмахнулась она. - Я не помню, как он попал на тот бал, но я точно не отсылала ему приглашения. Если хотите, могу отыскать список, он должен был сохраниться среди бумаг…
— Нет нужды, – уверил Хмарин. - Вы помните его отчество?
– Дайте подумать, – едва заметно нахмурилась она. - Что-то греческое… Аполлинарьевич?.. Нет, Аристархович, определённо!
– Благодарю. Думаю, всё остальное мы сумеем
