прекрасно умеешь читать, для меня загадка. Когда закончишь, встретимся на улице.
Она уходит, и я осматриваю сверток, а затем, сама не зная зачем, подношу его к носу. Он пахнет лилейной розой, и на мгновение меня переносит в то время, когда сама госпожа сидела на моей кровати и держала меня за руку. Я развязываю ленты и разворачиваю пергамент:
Милая Сэм!
Будь умницей – следуй за Аланной.
С теплотой и уважением,
Дафни
Несколько секунд я таращу глаза на эту записку, а потом делаю так, как в ней написано: одним махом осушаю бокал и выхожу из таверны.
Аланна с той же улыбкой ждет в переулке, прислонившись плечом к стене.
– Надеюсь, ты хорошо рассмотрела слова, Сэмми?
– Аланна, я не…
И тут я вижу ее. Она стоит в тени и похожа сейчас на изморку: волосы завязаны на затылке и почти скрыты головным убором, на лице ни следа макияжа, платье из грубого льна напоминает скорее лохмотья, чем туалет дамы. Но эта пронзительность взгляда, аристократичность черт, эта многозначительная улыбка – такое не скроешь. А из-под края шапки выглядывает один из тех маленьких белых цветков, что всегда украшали ее волосы, словно обрывок сна, который я будто видела.
– Я думала, вы умерли, – тихо говорю я. – Вас застрелили.
– Так оно и было, Сэм, милая. А потом это удивительное создание меня спасло. – Она кивает в сторону Аланны. – И вот мы снова вместе.
– Как она вас спасла, леди Окар?
В полной мере почувствовать радость мне пока не дают шок от этой встречи и жгучее желание во всем разобраться.
– Дафни, Сэм. Теперь ты будешь так ко мне обращаться. Я потеряла и дом, и положение в обществе. Титул могут оставить, но после того, что мы узнали, не уверена, нужно ли это мне самой. Что касается Аланны, она не желает говорить о том, как спасала мне жизнь. Так же, как и о том, кем была в Последнем Свете или почему пал этот самый удивительный из всех городов. Чем больше я узнаю о ней, тем больше у меня вопросов. – Она бросает озорную улыбку на Аланну, которая тут же отводит взгляд. – Почти так же, как и о тебе, Сэм, – добавляет она и придвигается ближе.
Всегда окружавший ее аромат лилейной розы сменила уличная грязь, но я замечаю у нее на шее все ту же подвеску в виде лисицы, теперь спрятанную под грубой одеждой. Напоминание о жизни, обращенной в пепел.
– Что касается тебя, Сэм, вопрос в том, как я могла в самый разгар игры так безжалостно отстранить от участия в ней столь неординарную личность?
Я отвожу взгляд. Несмотря на радость от нашей встречи, гнев мой еще не утих. Сейчас эти два чувства борются во мне.
– Не знаю, получится ли у меня объяснить. Ты, Сэм, человек особенный. Я это знаю, потому что встречала тебя раньше… как бы это сказать… в другое время. Я рассказывала тебе о своей дочери. Но не говорила, что она погибла вскоре после нашествия серых, а не во время его. Горькая ирония – пережить такую катастрофу и сгинуть сразу после нее. Пиявицы – ее детище. Именно на ее первоначальных разработках мы с Аланной впоследствии выстроили всю систему. Храбрость сочеталась в ней с острым умом и добротой. В некотором смысле она была одержимой – возможно, где-то слишком одержимой, слишком увлеченной своей идеей, чтобы замечать, что́ готовит для нее будущее. Все эти черты я вижу в тебе, Сэм. Как будто тень от прошлого протянулась сквозь годы.
Она отворачивается от меня и смотрит в темноту переулка. Не пойму – то ли собирается с духом, чтобы продолжить разговор, то ли погрузилась в воспоминания.
– За этот огонь в душе мою дочь и убили. Третий лорд, на которого она собрала компромат – одна, без всякой помощи, – впал в бешенство. Обычно здравый смысл или стремление к спокойной жизни заставляют их сдерживать ярость. А он ввалился в наш дом и перерезал моей дочери горло от уха до уха, чтобы даже самая лучшая волчья кровь не вернула мою девочку к жизни. И чтобы растянуть ее агонию на часы. Позже он рассказал мне об этом – перед тем как сам забился в предсмертных конвульсиях. Когда моя дочь умирала, я была на балу, флиртовала с перебравшими крови лордами, изображая из себя отчаявшуюся вдову. А придя домой, обнаружила на полу посреди кровавых пятен ее прах. Мне даже не удалось в последний раз взглянуть на нее. Хотелось умереть тут же, на этом полу. Умереть и проверить, сможем ли мы с ней пережить смерть собственных тел.
Не знаю, то ли это остатки волчьей крови, выпитой месяц назад, то ли обоняние обострил пережитый шок, но я чую соль ее слез, текущих по щекам, хотя все еще не вижу ее лица.
– Но я не умерла, Сэм. Я собрала в себе крупицы силы – в десять раз меньше, чем было у нее, – стала жесткой, волевой, а когда встретила Аланну, еще и научилась быть коварной. Мы отомстили тому лорду – никогда еще месть не была столь беспощадной, – а затем продолжили дело моей Лукреции.
Она поворачивается ко мне, вытирая слезы, и печаль в ее глазах до того быстро сменяется твердостью, что становится понятно: такой прием она проводит не впервые.
– Я рассказываю тебе это, Сэм, чтобы ты поняла: когда я встретила тебя – свою дочь в ином обличье, но обладающую тем же духом, той же страстью к знаниям и жаждой новой жизни… я просто не знала, как реагировать. Сперва я подбадривала тебя, но позже, несомненно, стала казаться холоднее. Отстранилась. Глядя на тебя, я каждый раз представляла, как держу на руках умирающую дочь. Я безрассудно подвергла тебя риску, отправив в банк, а затем отступила, испугавшись собственных чувств. И не дала тебе участвовать в финальной части нашей игры. Я сожалею об этом, милая, очень сожалею. Ты была как огонь, который я помогла разжечь и которого сама же испугалась. В общем, ты понимаешь, о чем я. Уверена, Аланна выразилась бы куда поэтичнее.
– Точно так же я бы и выразилась, – тихо произносит Аланна, глядя на Дафни с тем обожанием, которое мне уже давно следовало бы заметить.
– Но впредь я не унижу тебя подобным образом, милая Сэм, если ты меня простишь и останешься с нами. Да, лорды теперь о нас знают, и у нас больше нет дома, но мы продолжим наше дело. Донесем до
