и стали записывать на магнитофон, то, что я исполнял. Это ведь были песни им не знакомые, но неплохие. Я без зазрения совести перепел и «Машину Времени», другие группы из будущего, и получилось ничем не хуже песен того же Высоцкого, которого на плёнке было слышно, от множественных перезаписей, с трудом. А я вот он, тутачки. С чистым «баритональным дискантом»[6], хе-хе… Кстати, как вспомню записи группы «Воскресение», что у меня появились примерно в году семьдесят шестом, так вздрогну.
За один вечер записали часов на пять. Мне-то что? Играй, да пой. И запись получилась более менее. Сейчас слушали такого качества записи, что наше было «ничего». Зато потом можно было плясать под наши песни, а не под «британскую дудку», ха-ха… Каламбур, да-а-а…
Так вот, Анне, мои песни понравились. Она сначала не могла поверить, что на всех инструментах играю я, но после моих слов: «Я ещё и крестиком вышивать умею», она от меня отстала и отдалась «звукам музыки» и моего чистейшего голоса.
В этот вечер мы всё-таки не злоупотребили гостеприимством Маринкиного дома, но она не обиделась, потому, что мы, это были мы с Анной. А Андрюха остался, злоупотреблять, да. Ему уже шел пятнадцатый. Ему было можно.
Мы же с Анной пошли провожаться и провожались часов до двенадцати. Правда, Анна всё же зашла в свою «Жемчужину» и предупредила родителей.
— Они у меня строгие, — сказала она. — Сказали, чтобы мы под окнами гуляли.
Вот мы и гуляли туда-сюда и на скамейке сидели, когда она освободилась. Прямо под окнами стояла скамейка, и свет с силуэтами обоих родителей падал прямо на неё. Анна нервничала, а я был спокоен. Так как ни о чём «таком» не думал. Мы просто разговаривали. Она рассказывала про себя и свою семью, я про себя и свою. Она про свой городок, я про свой. Наши жизни были очень похожи, а потому интересны нам обоим.
После сигнала «отбой», Анна убежала, а я пошёл к себе. До нашего пансионата от её санатория было не так далеко, однако как только я встал на «тропу», как тут же за мной увязались двое. Я видел их «тени» и тогда, когда мы с Анной «провожались» от дома Маринки. А вот раньше — нет. Значит, это могли быть её дружки. Я часто натыкался на колючие взгляды парней, тусующихся возле её дома. Правда, побить меня могли и не за Маринку, а за какую-то из её подружек, положившую на меня «глаз» и расстроившуюся из-за того, что не получила взаимность.
Вполне-вполне… Да-а-а…
На подходе к пансионату дорогу мне преградили ещё двое.
— Классическая «коробочка», — подумал я.
— Закурить не найдётся? — спросил меня один из тех, что вышли навстречу.
— Не курю, — сказал я.
— Спортсмен, что ли? — второй.
— Спортсмен.
— Боксёр, наверное? — спросил первый.
— Хоккеист, — сказал я.
— Да, ну⁈ — удивился второй.
— Ну, да, — подтвердил я.
— Какой клуб?
— ЦСКА.
— Иди ты! — удивился первый.
Я промолчал. Не посылать же сразу. Я человек культурный. Сразу могу только по рогам настучать. Однако, хотелось спать.
— Вопросы все, или как? Устал я сегодня что-то.
* * *
[1] https://rutube.ru/video/8117daa69d8e85b0c39f30a950869599/?r=plwd
[2] https://rutube.ru/video/e895bb92d03796483a56e020008ca3a3/?r=plwd
[3] https://rutube.ru/video/b1934d3a937320a22bf07d1c79d70515/?r=plwd
[4] https://rutube.ru/video/7d8e16be98a1d7336222232300e49079/?r=plwd
[5] https://rutube.ru/video/7a5edbf0d91d98d21a34eb46c7a43265/?r=plwd
[6] Герой фильма (Новосельцев в лице Андрея Мягкова) произнёс фразу «Друзья утверждают, что у меня красивый баритональный дискант». Юмор заключается в том, что дискант баритональным никак быть не может. Такое выражение показывает, что герой в оперных голосах ничего не смыслит, но выпендривается.
Глава 7
— Ну, как же? Конечно вопросы имеются, — сказали сзади и попытались меня чем-то ударить по голове, но я уклонился и вставил напавшему пятку своей правой ноги в печень. Он охнул, выдохнув воздух так, словно взорвался. Той же правой ногой я ткнул переднего в пах и отшагнув в право, спрятался за их скорчившимися на асфальтовой дорожке телами.
— Ах ты сука! — сказал второй задний и попытался шагнуть ко мне, но мешал его напарник. Зато я, подпрыгнув, толкнувшись правой, всадил ему свою левую ступню в живот. В голову я принципиально не бью. А если и бью, то чаще сбоку, под ухо. Тогда противник реже падает спиной назад и стукается затылком. Да и попасть сбоку в челюсть проще. Хочешь попасть в челюсть — целься в шею. Если отклонится назад, то это оно, а если вперёд, то всё равно мало не покажется.
Аккуратно добив третьего ударом пятки в грудину и оставшись наедине с четвёртым я спросил его:
— Что вам надо?
Тот замялся, но, как не странно, убегать не собирался, но и агрессию не проявлял. Он стоял чуть дальше от меня, чем его «напарник» и в свете фонарей, которых в Ялте было предостаточно, выглядел постарше лежащих на асфальте и стонущих «гопников».
— Вот придурок, — наконец с презрением выдавил он.
— Это кто, придурок? — спросил я, с интересом контролируя «раненных».
— Да Пе…
Он явно хотел назвать кого-то по имени, но остерёгся.
— Тот, что так по дурацки пошутил. Мы не хотели нападать на тебя.
Я вгляделся в первого мною «подбитого», и увидел, что в руках он держит… длинный прутик.
— Хм! А что же вы хотели? — удивился я.
— Хотели позвать тебя к одному больному человеку.
— Да? — снова удивился я. — Оригинальное приглашение. Если бы он меня даже этой веткой ударил, то вы бы меня вряд ли уговорили куда-то к кому-то идти.
— Я же говорю, «придурок»! — сказал «выживший» и цыкнул слюной сквозь зубы.
— Ладно, всё, отходи в сторону, и дай пройти. Я пошёл.
Парень не сдвинулся с места.
— Погоди. Я тебя не трону. Хотя мог бы. У меня ствол. Против него тебе не отмахаться. Но я сейчас не об этом. Человеку, правда, помочь надо. Человек серьёзный.
Дырку в пузе я как-нибудь бы залечил, но «собеседник» так подбирал слова и говорил таким тоном, что меня не бесил. И демонстрировать все свои секреты совсем не хотелось. В любом случае он бы мне ничего серьёзного не сделал, но зачем плодить нездоровые сенсации?
— Сегодня я никуда не пойду. И в незнакомый адрес не пойду. Что я псих, что ли? Кто знает, что от вас ждать можно?
