дела у Красной Армии складывались неважно — немцы наступали и сводки были одна тревожнее другой. Бывший преподаватель очень переживал, слушая новости и видя, что всё идёт совсем не так, как хотелось бы. Постоянно находясь в раздумьях, он старался изгнать свой страх перед захватчиками и стать более полезным для общего дела. Мысль о том, что он может делать больше, не давала ему покоя ни днём, ни ночью и даже в какой-то момент лишила сна.
И в конце концов он сумел себя преодолеть и принял твёрдое решение: как только ему принесут для передачи новое послание, он попросит начать подключать его к другим, более серьёзным заданиям, чтобы чувствовать себя настоящим участником сопротивления, а не просто пассивным передатчиком.
Готовясь к тому, что вскоре его ждёт настоящее дело, Эдуард Алексеевич даже обзавёлся оружием. У знакомого спекулянта на базаре он выменял старый револьвер системы «Наган» и три патрона к нему. В обмен отдал пару золотых монет царской чеканки, хранившихся у него ещё с дореволюционных времён. Оружие иметь при себе было смертельно опасно. Если бы немцы, каким-то образом, например при обыске, наган бы обнаружили, владельца тут же бы расстреляли. Но без оружия радист не мог чувствовать себя полноценным участником подполья. Поэтому он спрятал его в другом тайнике, отдельно от рации и стал ждать подпольщиков.
Но произошло непредвиденное — на связь с ним выходить перестали. Неделя, другая, третья — тишина. Он нервничал, но соблюдал инструкции и ждал. А потом до него дошли страшные слухи. Немцы нанесли серьёзный удар по подполью во многих городах региона.
Мужчина впал в депрессию. Вокруг были аресты, на фронте немцы неуклонно наступали, казалось, что кругом безысходность и ничто не остановит гитлеровскую военную машину.
Он очень боялся, что за ним вот-вот придут. Каждый стук в дверь заставлял вздрагивать, каждый патруль на улице — искать глазами пути отхода.
Но страх — плохой советчик и бывший преподаватель, в который уже раз, сумел победить его. А помог в этом случай, а точнее — слухи, которые поползли по городу несколько дней назад. Говорили о каком-то партизанском отряде, который громит немцев под Смоленском. Причём громит как-то так, что не могут даже следов его обнаружить.
Лазутина это удивило и заинтересовало, и он начал осторожно расспрашивать. Информация была противоречивой, но одно прослеживалось чётко: отряд использовал какое-то необычное оружие. В одних слухах говорили о миномётах невиданной точности, в других — о том, что немцев бьют их же гранатами, которые падают прямо с неба.
— Вы слышали, Эдуард Алексеевич? — шептала ему торговка на рынке, у которой он иногда покупал продукты. — Говорят, под Согравском целый аэродром немецкий спалили. Самолёты, говорят, горели — зарево на всю округу стояло. А кто спалил — никто не знает. Как призраки.
— Призраки? — переспросил Лазутин.
— Ну да. Никто их не видел. Утром встали — одни головешки.
Позже другой, более надёжный источник — знакомый работник мастерской, — рассказал, что немцы хотели сжечь какую-то деревню, но кто-то разбросал листовки с предупреждением, и жители ушли в лес. Более того, когда каратели выдвинулись в ту сторону, их всех перебили. А сами вновь как будто бы исчезли без следа и немцы никого не поймали.
В этот момент преподаватель понял, что эта та информация, которая нужна Центру. То, что происходило в Согравске и окрестностях, не укладывалось в обычные рамки партизанской войны. Он должен был сообщить об этом.
Нарушая все правила и инструкции, радист самостоятельно, без приказа, вышел в эфир. Дрожащими руками он настроил рацию, проверил частоту и начал передавать шифровку по запасному каналу связи для экстренных случаев.
Ответ пришёл на следующий день. Центр поверил его донесению. И, наконец, дал задание: ему предстояло отправиться в Согравск и выяснить всё, что только возможно, о провале местного подполья. Особое внимание следовало уделить одному из подпольщиков, работавшему стрелочником на железной дороге. По некоторым данным, он не был арестован и до сих пор работал на своём месте. Центр подозревал худшее — возможно, именно он был предателем. Требовалось понаблюдать и доложить.
Задание было срочным, и старый преподаватель почти не колебался. Собрал волю в кулак, подготовился — взял с собой револьвер, немного еды, — и пустился в путь.
Легенда была простой и надёжной: он направляется к дальней родственнице, которая якобы нуждается в помощи. Из рассказов и по наблюдениям он уже знал, что немцы к таким поездкам относятся более-менее терпимо, если конечно документы в порядке. А документы у него были — старый паспорт с соответствующими отметками, разрешение на передвижение, а также справка о работе.
Выехал ранним утром на попутной подводе, которая везла в Согравск сукно. Дорога заняла почти целый день — около ста километров тряски по разбитым дорогам. Лазутин терпел и, глядя на проплывающие мимо поля и перелески, наполнялся решительностью во чтобы то ни стало выполнить задание.
В городок прибыли только к вечеру. Тот оказался небольшим, провинциальным, с одноэтажной застройкой на окраинах и парой каменных зданий в центре. Лазутин нашёл дом, где, как ему сказали, могут дать ночлег — маленькую комнатку, хозяйка которой за небольшую плату пускала постояльцев. Женщина оказалась говорливой, но преподаватель был осторожен, много не спрашивал, только жаловался на усталость и старые раны.
Утром отправился на базар. Там всегда можно было услышать последние новости, послушать слухи, приглядеться к людям. Купил пирожок у торговки, и присел на завалинке, делая вид, что отдыхает.
Слухов ходило множество. И чем дальше, тем они становились удивительнее и неправдоподобней.
Один мужик с воза рассказывал, что над аэродромом видели светящиеся шары, которые летали бесшумно и жгли самолёты словно бы лучами. Другая бабка шептала, что это души погибших красноармейцев поднялись мстить оккупантам. Торговка семечками божилась, что кум её соседки служит в полиции и слышал, будто немцы сами не понимают, кто на них нападает — то ли призраки, то ли ангелы.
— А один наш, из местных, говорил, что это самолёт-невидимка, — добавил какой-то мужичок, подходя ближе. — Летает высоко-высоко за облаками, его и не видать. А бомбы кидает — будь здоров.
— Да какой там самолёт, — возразил другой. — Самолёт слышно. А тут тишина. Раз — и нет никого. Это, я вам скажу, самое настоящее колдовство, да чертовщина.
Лазутин слушал, запоминал, но старался не подавать виду. Совсем уж ненаучные слухи он отбрасывал, а остальные сравнивал между собой. И вскоре было ясно, что полученная в Могилёве информация практически полностью соответствует той, что он слышит тут. Кто-то действительно уничтожил аэродром. Кто-то
