мало-мальски грамотный разведчик никогда не поверит, что в каком-то заштатном Согравске, который и на карте-то сможет найти не всякий, ведётся сложная стратегическая игра ценой таких огромных потерь. Слишком уж дорогая цена для подобной мистификации.
Генерал-майор молчал, обдумывая услышанное. В кабинете висела тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.
— Знаете, Николай Павлович, — наконец произнёс он, — вы правильно сделали, что обратили моё внимание на эти случаи. И тут дело не только в том, что противник понёс существенный урон, и даже не в том, что уничтожено неимоверное количество самолётов — целый авиаполк, можно сказать. Фронт иной раз за неделю меньше уничтожает. — Поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в точку, где находился упоминаемый городишка. — Главное тут в другом! Если всё это правда, а не вымысел сошедшего с ума от страха преподавателя, у того отряда есть уникальные боевые умения и, судя по всему, уникальное оружие. Они умеют воевать точно, эффективно и, что самое ценное — не подвергать при этом себя опасности. Они не несут потерь. Понимаете? И это может поменять очень многое. Подумайте сами, если мы сумеем понять, как они это делают, и распространить их опыт на другие партизанские соединения, война в тылу врага станет совершенно иной и непредсказуемой для него. — Генерал резко повернулся к Малкину, посмотрел на него и, увидев в глазах понимание, кивнул. — Думаю, вы и сами уже давно пришли к этому выводу. И уверен, что у вас есть предложение по нашим дальнейшим действиям.
— Так точно, Алексей Романович, — кивнул тот. — Считаю необходимым для выяснения всех обстоятельств и сбора достоверных данных направить в Согравск «Сокола». У него есть хорошее алиби — он местный житель, преподавал в институте, и до этого немцы его не трогали. Он может под благовидным предлогом выехать в город, якобы к родственникам или по хозяйственным делам. И уже на месте присмотреться, послушать, может быть, даже выйти на след этого отряда.
— Но он же нам не раз говорил, что боится и не готов заниматься оперативной работой, — напомнил Пономарёв. — Мы его уговаривали, но он отказывался. Говорил, что его удел — передача сообщений, и только.
— Так и было. Но, думаю, в этот раз нам удастся его убедить. Во-первых, он сам фактически уже согласился включиться в полноценную работу, инициативно, без разрешения, передав нам это послание. Во-вторых, задача не сложная — просто понаблюдать, послушать, и может быть, осторожно расспросить местных или знакомых. А заодно и за чудом не попавшим в застенке стрелочником понаблюдать. Риск минимален. А в-третьих, я уверен, ему самому интересно, что за чудеса творятся в соседнем от него городе. Человек он незаурядный, учёный, а значит любознательный.
Генерал несколько секунд размышлял, а потом спросил:
— Может быть, нам направить другого агента? Который, так сказать, менее эмоционален?
— За короткое время это сделать не получится. Связь с некоторыми из агентуры потерянна. Немецкая контрразведка не дремлет. Поэтому пока предлагаю использовать именно этого агента.
Хозяин кабинета вновь погрузился в раздумья, но вскоре, приняв решение, кивнул:
— Согласен. Будем надеяться, у «Сокола» всё получится. Идите. И держите меня в курсе.
Глава 6
Преподаватель
Эдуард Алексеевич Лазутин встретил войну в Могилёве. Несмотря на своё одиночество, был он человеком деятельным и живым умом. Всю свою сознательную жизнь прожил в своём родном городе, где преподавал физику и математику в местном педагогическом институте. Студенты его любили за спокойный нрав, умение объяснить сложные вещи простыми словами и неизменную доброжелательность, а коллеги уважали за эрудицию и готовность прийти на помощь. В свободное от работы время Лазутин увлекался радиоделом, был дотошным радиолюбителем — собирал приёмники, возился с деталями и слушал дальние станции. Для него это было не просто хобби, а окно в большой мир, который он, по разным обстоятельствам, не мог исследовать лично.
После начала войны, у него не получилось эвакуироваться вместе с институтом и большинством жителей города по простой причине — сильно болел. За несколько дней до прихода немцев у него поднялась температура, начался сильный жар. Он метался в беспамятстве несколько суток, и так как был он одинок, соседка, пожилая женщина, за ним ухаживала и поила отварами. До врачей в те дни было не добраться — город уже бомбили, и вокруг царила паника. Когда Эдуард Алексеевич, наконец, пришёл в себя и смог встать с постели, оказалось, что Красная Армия уже оставила Могилёв, а по улицам ходят патрули в серо-зелёной форме.
Первое время он испытывал ужас. Одиночка в оккупированном городе — лёгкая добыча для любого патруля. Но, как ни странно, немцы не обращали на него внимания. Возраст, небольшая хромота и отпущенная борода, стали его лучшей легендой — кому нужен хромой дед, ковыляющий по своим делам?
Получив необходимые разрешения в комендатуре (без этого было нельзя), Лазутин устроился работать сторожем на склад местного торга, который немцы использовали для хранения трофейного имущества. Работа не была тяжёлой, позволяла свободно перемещаться по городу и даже иногда выходить за его пределы под предлогом заготовки дров.
Он не искал встречи с подпольем продолжая жить своей незаметной жизнью. Но подполье само нашло его.
Однажды вечером, когда Лазутин сидел в своей каморке при складе, к нему постучали. На пороге стоял незнакомый человек, который с ходу заявил, что знает о его радиолюбительском прошлом и хочет предложить сотрудничество. Разумеется, бывший преподаватель испугался. «Вдруг это провокация, немецкая ловушка?» — подумал он в тот момент. Его долго уговаривали и убеждали в том, что от него потребуется минимум — просто принимать и передавать шифровки, используя навыки радиолюбителя. Лазутин сопротивлялся, но потом, получив заверение что никто его на диверсионные операции отправлять не будет, сдался, дав согласие. Ему принесли небольшую радиостанцию «Север» и объяснили принципы работы, частоты и коды. Обучение прошло быстро. Радиолюбительский опыт и знание физики давали о себе знать — бывший преподаватель схватывал всё на лету. Он быстро освоил азбуку Морзе, научился настраивать аппаратуру на нужные частоты, запомнил необходимые правила конспирации. Рацию он спрятал в тайнике под половицами, а антенну маскировал под обычную верёвку для сушки белья.
Впрочем, как и было обещано, работы оказалось совсем немного. Его канал был запасным, и основная часть донесений уходила в «Центр» другими путями, через других радистов. За без малого год войны у него было всего несколько непродолжительных сеансов связи. Лазутин не обижался — меньше работы, а значит и меньше риска.
Жизнь шла своим чередом. На фронте
