действительно разгромил карателей. И этот «кто-то» действовал так, что немцы не могли его обнаружить, нанося удары издалека.
Запомнив всё интересное, новоиспечённый разведчик решил перейти ко второй задаче — наблюдению за стрелочником.
Для начала он просто прогулялся мимо железнодорожной будки, делая вид, что идёт по своим делам. Присмотрелся, но ничего необычного не увидел. Будка как будка — небольшая и расположенная у самого переезда.
Днём там мелькал бородатый мужик в тужурке — видимо, тот самый Самсонов. Вёл он себя спокойно, работал уверенно и никуда не спешил.
Длительное наблюдение за объектом в дневное время было опасно, ведь оно могло привлечь не нужное внимание, поэтому Эдуард Алексеевич не стал рисковать и ушёл переждать в город. А ближе к вечеру снова вернулся, заранее выбрав подходящую рощицу метрах в двухстах от будки. Оттуда открывался отличный обзор, а сам он при этом оставался незамеченным.
Расположился под старым дубом, устроившись поудобнее на сухой листве и поужинал куском хлеба и сала — ждать предстояло долго.
Наблюдал он несколько часов. Видел, как Самсонов переводил стрелку, когда прошёл товарняк с вагонами, гружёнными углём.
Подозреваемый в предательстве работал всё также спокойно и без суеты. Лазутину даже показалось, что всё нормально, потому что предатель не мог быть настолько хладнокровным, ведь он должен был подозревать, что его разоблачат и тогда месть неминуемо придёт.
Но вскоре он понял, что ошибался, потому что в одночасье всё изменилось.
Когда начало темнеть, к будке подошёл человек. Он вышел из леса, и Лазутин сразу понял — это немецкий солдат. И он, пройдя через лесопосадку, скрылся за дверью будки.
Сердце новоиспеченного разведчика забилось чаще. Гитлеровец не мог прийти к стрелочнику просто так. А значит, скорее всего, к предателю пожаловал его куратор.
Центр в отношении действий был строг: просто смотреть и после наблюдения уходить. Никакой самодеятельности.
Но на старого преподавателя в этот момент напала такая злость, что он даже зубами проскрежетал.
«Гад! — думал он, сжимая кулаки. — Как только таких земля носит⁈ Столько людей погибло! Столько подпольщиков расстреляно, а он тут пригрелся и немцам прислуживает!»
И бывший преподаватель решил нарушить приказ и своими руками покарать изменника Родины. Он понимал, что принимает судьбоносное решение, но по-другому поступить попросту не мог.
Первым порывом было прямо сейчас, в эти же минуты, как можно скорее, бегом приблизиться к будке и расстрелять и немца, и Самсонова, из нагана, что лежал за поясом. Но разум взял верх — стучаться в дверь, когда там вооружённый солдат, это самоубийственно. Да и патронов у радиста было всего три, а в стрельбе Лазутин никогда не преуспевал, даже в тире. Поэтому он решил дождаться, когда немец уйдёт, и уже тогда действовать наверняка.
«С близкого расстояния, я точно не промахнусь, и весь свинец войдёт в предателя! А сейчас нужно успокоиться и просто подождать», — думал он, закусив до крови губу.
А ждать пришлось совсем недолго. Не прошло и пяти минут, как дверь будки вновь открылась, и немец вышел, после чего быстро зашагал через лесопосадку, скрываясь в темноте.
Разведчик посмотрел на часы. Он дал немцу десять минут, чтобы тот ушёл как можно дальше. А когда положенное время истекло, он поднялся, достал из-за пояса наган, и прошептав: «Пора», — чуть согнувшись, чтобы не выделяться на фоне неба, направился вперёд.
Он уже прошёл метров двадцать, когда вдруг в небе раздалось какое-то механическое жужжание. Оно было странное и не похожее ни на что знакомое. Поднял голову, пытаясь разглядеть источник звука в темноте, но ничего не увидел.
А потом неожиданно в его сторону опустилась тень, и в это же мгновение последовал сильный удар по голове.
Сознание идущего на праведную месть сразу же погасло и он, так и не успев выстрелить, рухнул на землю, выронив из руки револьвер с пустым барабаном, в который из-за рассеянности забыл зарядить патроны.
Глава 7
Пленник
Лазутин очнулся от того, что кто-то грубо связывал ему руки и ноги. Верёвка впивалась в суставы, причиняя боль. Он попытался сопротивляться. Дёрнулся, хотел было заговорить или даже закричать, но на него тут же навалились сверху, прижали к земле ещё сильнее, засунули в рот кляп, а глаза заклеили чем-то липким.
Сердце бешено колотилось. Он попробовал дышать носом — получалось, но с трудом. Тряпка во рту не давала произнести ни звука.
«Кто это? — Мысли в голове метались, как испуганные птицы. — Свои? Чужие? Может быть, полицаи? Или немцы?»
Двое нападавших, подхватили его — один взял под мышки, другой за ноги — и куда-то потащили. Он болтался между ними, как куль с мукой, не в силах даже пошевелиться.
Несли довольно аккуратно и долго. Эдуард Алексеевич пытался считать про себя секунды, чтобы хоть как-то ориентироваться во времени, но сбился уже на второй сотне. Наконец его грубо опустили на землю, и один из похитителей тут же придавил коленом спину, чтобы пленник не мог сопротивляться.
— Лежать! Не двигаться! — произнёс он по-русски, а затем, словно для убедительности, продублировал по-немецки: — Hinlegen! Nicht bewegen!
Провалившийся на первом же серьёзном задании преподаватель замер. Русский язык слышался чисто и без акцента.
«Значит свои? Но тогда почему так грубо? Почему не объяснили ничего? Или это какая-то гнусная провокация? А может проверка?»
Похитители тем временем переводили дыхание. Затем один из них сказал:
— Укладываем.
Лазутина вновь подхватили и положили на что-то твёрдое и узкое — то ли на лавку, то ли на перекладину, как всё тот же мешок — поперёк. Когда укладывали, перекладина вроде бы качнулась, и он догадался: это мог быть мотоцикл.
Один из двойки, которого Лазутин мысленно назвал «Первым», сел рядом. Перекладина (или что это было) вновь покачнулась под весом человека и молодой, но немного грубоватый голос произнёс:
— Неа, не пойдёт! Так никуда не уедешь. Неудобно управлять.
— А я тебе говорил, что шляпа это, а не идея, — отозвался другой похититель, с более мягким и даже звонким голосом, которого Лазутин назвал «Вторым». — Вот хрен ли нам теперь делать с этим балбесом, если он нормально на байке держаться не сможет?
«На байке? Это что, они так мотоцикл называют?» — стал догадываться пойманный радист.
А тем временем Первый похититель предложил:
— Может, скотчем его примотаем, предварительно хорошенько согнув?
Лазутин похолодел. Речь явно шла о его судьбе. Его собирались куда-то везти, примотав к этому самому мотоциклу как груз.
Перспектива была малоприятной. Он попытался подать знак — замычал, забился, надеясь, что похитители
