и вихрилась вокруг них, и от этого у меня слегка кружилась голова. Я громко рассмеялась.
– Глупышка, что тут смешного?!
– Я никогда раньше не плавала на такой глубине. Брат разрешает мне только плескаться на мелководье. Но у меня получилось! – добавила я, горделиво ухмыляясь. – Давай попробуем еще раз?
– Ты что, спятила? – фыркнула Кави, качая головой. – Вылезай!
Я вслед за ней неохотно поднялась по лестнице. Мы растянулись на причале, раскинули руки в стороны и подставили лица солнечным лучам. Теплые доски настила и сентябрьское солнце быстро высушили кожу.
– Течение оказалось слишком бурным, – пробормотала Кави с судорожным вздохом. – Напрасно я предложила искупаться.
– Было страшно, – призналась я.
– По крайней мере, ты отмылась от грязи, – ухмыльнулась Кави.
Я подняла руки и расхохоталась, увидев, что она права. На коже опять проступили красные царапины, но не такие уж они были страшные. Внезапно у меня громко заурчало в животе. Я сконфуженно покосилась на Кави. Мы обе снова расхохотались.
– Пойдем, я что-нибудь состряпаю.
Мы накинули одежки и босиком побежали к Уилтонову коттеджу. Наши отношения явно изменились. Вместе заглянув в лицо смерти, мы уже не чуждались друг друга. Теперь казалось, что я и Кави знакомы давным-давно.
– Почему у вас двери и оконные рамы выкрашены в синий цвет? – поинтересовалась я, когда мы подходили к крыльцу. Прежде я никогда не видала на домах такую ярко-синюю краску.
– Чтобы отпугивать духов, – объяснила Кави.
– Ты хочешь сказать – привидений?
– Ну да. Привидений, духов, чародеев. Это все знают.
Я не знала.
В коттедже царила безукоризненная чистота. Гостиная была не такая просторная, как в Мэйфилде, однако и тесной не казалась. Под окнами, выходящими на фасад, стоял старый синий диван, на спинку которого было наброшено пестрое лоскутное покрывало. Перед диваном расположились два разномастных деревянных стула и кофейный столик. В другом конце комнаты на цветастом тряпичном ковре стояли круглый стол и четыре стула с дощатыми спинками и вишневыми подушками на сиденьях. Довершал обстановку гостиной застекленный шкафчик для ружей. Рядом помещались высокая плетеная корзина, в которой хранились резные трости, и вешалка для головных уборов с несколькими соломенными шляпами. На стенах не было ни одной картины.
Кави вернулась с двумя глиняными тарелками.
– Иди есть.
В животе у меня снова заурчало, и я поспешила за стол. Кави поставила передо мной тарелку. На ней лежал толстый ломоть белого хлеба, щедро намазанный медом. Я откусила кусок и чуть не замычала от наслаждения, настолько вкусным показалось мне угощение.
– Кажется, я ничего лучше не пробовала.
– Это мед с Уилтоновой пасеки. Он очень добр к пчелам и говорит, что и они добры к нам. – Маленькая негритянка откусила большой кусок и, улыбаясь, добавила: – Я тоже жутко проголодалась. Утром не удалось позавтракать, потому что я искала тебя.
– Прости.
– Наверное, поэтому хлеб и кажется таким аппетитным. Уилтон говорит, еда всегда вкуснее, когда ты голоден.
Я снова впилась зубами в свой ломоть и только теперь сообразила, что со вчерашнего вечера у меня маковой росинки во рту не было. Ужин мне достался скудный: взбудораженная Клементина готовила роскошный стол для маминых гостей. На большой чугунной плите шипели и дребезжали кастрюли, и в кухне было жарко и душно. Хейворд и Лезэн успели растащить все лакомые мясные кусочки еще до того, как мне дали тарелку. Раздосадованная, я встала из-за стола и прокралась в мамину спальню. Мне нравилось наблюдать за тем, как она прихорашивается перед праздником. Я забилась в угол, словно мышка, и сидела там, зачарованно следя за тем, как мама наклоняется к зеркалу и наносит на лицо макияж. Вошел отец в охотничьем костюме, приблизился к маме, поцеловал ее в щеку и заявил, что она красива и без боевой раскраски. Папа всегда так говорил, а мама обязательно шлепала его по плечу и смеялась. Когда она закончила краситься и спустилась посовещаться с Клементиной, я прокралась к туалетному столику. Передо мной стояли прелестные расписные баночки с маминой косметикой. Посмотрев в зеркало, я увидела, что лицо у меня после целого лета, проведенного на солнце, посмуглело, а это, как внушала мама, сущий позор. «Леди не загорают», – распекала она меня. В надежде исправить упущение, первым делом я потянулась к пудре. От нее приятно пахло, а маленькая подушечка из гусиного пуха ласково щекотала щеки. Мягкая, как снег, пудра щедро окутала лицо. Клянусь, кожа у меня действительно посветлела. Потом я взяла баночку с румянами. На вид они напоминали вишневое желе. Я намазалась ими, подражая маме. На щеках у меня расцвели две пунцовые розы. Я стала вертеться перед зеркалом, любуясь собственным отражением. Кончиком пальца я нанесла щедрую порцию липких ярких румян еще и на губы. И, поглядевшись в зеркало, захихикала при мысли о том, что стала похожа на свою куклу.
– Ах ты негодница! – закричала с порога мама.
Сердце замерло у меня в груди. Я с дребезгом уронила баночку румян и в страхе сползла с пуфика. Мама бросилась к туалетному столику.
– Мерзкая, противная растяпа! Посмотри, что ты наделала! – возмутилась мать и сунула баночку мне под нос. Я успела заметить, что на поверхности румян остались следы от моих пальцев. – Ты представляешь, какие они дорогие? И взгляни на себя. Сущая уродина! – Раньше я не видела ее в таком бешенстве. Но мама еще не закончила. – А волосы! – Она гадливо цокнула языком. – Настоящее крысиное гнездо. Сколько раз я тебе твердила, чтобы ты причесалась, но ты и не подумала. Злая строптивица, вся в отца! – Лицо ее исказилось от отвращения. – Прочь с моих глаз. Ступай спать в хлев, к прочим животным!
Я лишь хотела сделаться такой же красивой, как мама, и думала угодить ей своим стремлением. Но теперь мне стало ясно, что я никогда такой не стану. Меня обуял стыд, и я, выскочив из материной спальни в коридор, устремилась прямиком в ванную комнату, которую делила с братьями. Там я взяла кувшин и налила в таз воды, потом схватила мыло и стала тереть лицо. Мыло щипало глаза, а щеки у меня так и пылали, ибо в ушах вновь и вновь звучали мамины слова: «Мерзкая, противная растяпа».
Отняв от лица полотенце, я уставилась на свое отражение в зеркале: губы сжаты в тонкую линию, глаза сверкают. Мама сравнила меня с животными, что ж, значит, так оно и есть. Я сбегу и буду жить на воле, в дикой природе, где мне самое место. Я ей покажу.
Кави, сидевшая за столом напротив, вопросительно уставилась на меня.
– А? Что? – спохватилась я.
– Элиза, ты грезила наяву.
