нечем дышать!
Старший брат ослабил хватку, но продолжал обнимать меня за плечи. Я поразилась, заметив, что глаза у него на мокром месте. Не припоминаю, чтобы раньше мне доводилось видеть его плачущим, за исключением того случая, когда папе пришлось пристрелить захворавшую лошадь.
– Еще раз сбежишь – выпорю, – грубо заявил Хейворд. Хотя этот мальчишка был всего двумя годами старше, порой он вел себя со мной как отец. Хейворд не только учил меня плавать, но и помогал убирать стойла по утрам, брал на верховые прогулки, во время которых показывал разные тропы и наставлял, каких животных, змей и насекомых следует опасаться.
– Ничего я не сбегала, – огрызнулась я, отталкивая Хейворда. – Я заблудилась.
– Никакой разницы.
Мне казалось, что разница есть, и немалая, но возражать я не стала, поскольку в эту секунду мне на плечо легла папина рука и мягко подтолкнула к дому.
– Пора расплачиваться, – вздохнул отец. – Тебя ждет мама.
Когда я, направляясь в дом, проходила мимо Лезэна, тот ухмыльнулся; мы оба знали, что должно последовать вскоре.
Пока я поднималась по длинному лестничному маршу, ноги казались мне такими же невесомыми, как недавно в мутной реке. Но я продолжала покорно плестись за отцом. На верхнем этаже у каждого из нас, включая мать и отца, была своя спальня. Мы, дети, без разбору носились по нашим трем комнатам, но в мамино святилище заглядывали с трепетом. Она частенько закрывала перед нами двери. Когда я спросила Клементину почему, та ответила, что хозяйка из-за слабого сложения нуждается в покое.
Дверь маминой спальни, находившейся в конце коридора, оказалась закрыта, но не заперта. Мы с папой остановились перед ней, и сердце у меня бешено заколотилось.
– Входи, – тихо проговорил папа.
Я устремила на него умоляющий взгляд, но он открыл дверь и легонько втолкнул меня внутрь. Портьеры на окнах были задернуты, и в спальне царил полумрак. Я шагнула вперед, не сводя глаз с кровати под балдахином. Мама лежала откинувшись на подушки, точно царица Савская из библейских сказаний, которые нам читали. Ее длинные черные локоны рассыпались по плечам, одной рукой она прикрывала глаза и, казалось, дремала. Когда у меня под ногой скрипнула половица, мама убрала руку от лица, и взгляд ее встретился с моим. На секунду мы обе недвижно застыли. Затем мама в мгновение ока вскочила с постели, бросилась ко мне и крепко обняла.
– Девочка моя, – почти истерически запричитала она, баюкая меня в объятиях, – милая, дорогая моя малютка.
Я зажмурилась, окутанная ароматом роз. Напряженные мышцы расслабились, и я прильнула к мягкому материнскому телу. На один драгоценный миг я почувствовала себя в безопасности. Но миг этот очень скоро миновал. Мама резко отстранилась. Открыв глаза, я увидела у нее на лице стремительную, как по щелчку выключателя, смену эмоций. И приготовилась к выволочке.
– Куда ты запропастилась? – вопросила мама. – Я ужасно тревожилась. Мы все тревожились. Целый город тебя ищет, преподобный Сайкс читает молитвы. Даже не знаю, как мне их благодарить. – Она прижала ладони к щекам и покачала головой.
– Я заблудилась, – пролепетала я. Не знаю, сколько раз за день я уже произнесла эти слова, и с каждым разом они казались мне все более неубедительными.
Мама сверкнула глазами.
– Заблудилась? Вечно ты где-то пропадаешь, будто дикарка. Тебе и дела нет, что родные беспокоятся. Маленькая эгоистка. А о моих чувствах ты подумала? – Она ударила себя в грудь. – Я была раздавлена горем! Думала, ты пострадала. Если не хуже. Я даже не осмеливаюсь произнести это вслух.
– Мне жаль.
– Тебе жаль! – повторила мама и с неприязнью покачала головой. – Эти твои бесконечные сожаления. Тебе известно, что мои гости разъехались? Праздник испорчен! А тебе всего лишь «жаль». – Когда она окинула меня пристальным взглядом, по коже у меня побежали мурашки. Я знала, какой выговор последует дальше. – Посмотри на себя, – продолжала мама с презрением в голосе. – Ты похожа на уличную оборванку. Ночная рубашка изорвана и перепачкана. А шевелюра… Клянусь, твоя шевелюра просто убивает меня.
Я опустила глаза. У меня были мамины волосы.
– Вечные колтуны! – восклицала мама. – Такие чудные локоны – подарок судьбы, но взгляни на себя. Настоящее крысиное гнездо на голове. Изо дня в день я умоляю тебя расчесываться, чтобы быть настоящей леди. Но ты и не думаешь…
– Не надо, мама! – воскликнула я. Мне было невыносимо видеть ее в таком расстройстве и служить для нее таким разочарованием.
Мама отвернулась и крикнула:
– Клементина!
Негритянка, топтавшаяся в коридоре, с опаской заглянула в комнату:
– Да, мэм?
Мама, презрительно отмахиваясь от меня, словно прогоняя с глаз долой, выпустила залп отрывистых распоряжений:
– Уведи эту грязнулю. И хорошенько отмой. Дочиста. Особенно волосы. – Она поморщилась. – Поглядим, сумеешь ли ты с ними справиться.
Папа, который на протяжении выволочки тихо держался в сторонке, неожиданно приблизился.
– Слоан, ты сама должна ее искупать. После всего, что она пережила.
– После всего, что она пережила? Ты подразумеваешь, после всего, что пережила я? – И, переведя взгляд на меня, мать отпустила последнюю колкость: – Я знаю, ты так поступаешь назло мне. Всячески досаждаешь, потому что ненавидишь меня?
Я уткнулась лицом в грудь Клементины и помотала головой. Домоправительница обняла меня рукой за плечи. От нее пахло печеньем.
Затем я увидела, как папа сжал кулаки.
– Ты мелешь чепуху, – отрезал он. – Элиза заблудилась не для того, чтобы досадить тебе. Малышка провела ночь, спасаясь от бури. Одна-одинешенька. Нам повезло, чертовски повезло, что девочка осталась жива. Ты хоть представляешь, как ей было страшно? Будь ты хорошей матерью, осыпа́ла бы ее поцелуями, а не бранила.
Мама поднялась и вскинулась, точно задиристый петух:
– Как ты смеешь?!
Клементина тотчас увела меня из спальни и закрыла за собой дверь. Мы все отлично знали, что родительская перепалка затянется надолго и самое лучшее – потихоньку ретироваться. Когда я проходила мимо комнат братьев, Хейворд выглянул в коридор и ободряюще улыбнулся мне. Лезэн лежал на своей кровати, накрыв голову подушкой, чтобы не слышать ссору родителей.
Сопровождая меня в ванную, негритянка ласково ворковала:
– Все уже готово. Водичка приятная, тепленькая. Давайте, залезайте.
Я молча села в большую ванну на ножках в виде звериных лап, опустила плечи и прижала колени к груди, а служанка кувшин за кувшином лила мне на голову воду, от которой шел пар. Мои слезы смешивались со струями. Клементина намылила мне волосы марсельским мылом и крепкими руками стала тщательно промывать пряди, пропуская сквозь них пальцы.
– Не кисните, деточка. В том, что вы потерялись, вашей вины нет, – напевно лопотала она. – Мы все благодарны
