прочь широким, размашистым шагом и вскоре скрылся за деревьями.
– Отец, неужто мне суждено потерять и тебя тоже? – крикнула молодая женщина ему вслед. Малютка у нее на руках проснулась и заплакала.
«Да, – лихорадочно думал он, – а я должен затеряться в нигде, избавиться от себя самого, прежде чем всех нас опозорю. Ана не позволила мне уступить свое тело мерлину, но теперь я просто должен его призвать. Другого выхода я не вижу…»
Впоследствии Талиесин плохо помнил, что происходило между этим мгновением и наступлением ночи. В какой-то момент он, должно быть, вернулся к себе в комнату за арфой, потому что, когда долгие сумерки середины лета сменились темнотой, бард осознал, что стоит у подножия Тора с чехлом из тюленьей кожи в руках.
Талиесин поглядел вверх, на остроконечную, оскалившуюся каменными зубцами вершину, густо-черную на фоне зарева встающей луны, и поручил свой дух заботе богов. Бард так часто поднимался на Тор, что ноги сами помнили дорогу. К тому времени, как он окажется наверху, луна уже засияет высоко в небе. А когда он спустится, если, конечно, вернется благополучно, он будет не тем, что прежде. При его посвящении тропа, как ему показалось, уводила не столько вверх по холму, сколько сквозь толщу земли и камня, в то место за пределами человеческого разумения, которое находится в сердце всего сущего. В тот раз ему помог дым священных трав. Но с тех пор Талиесин отдал свою душу музыке. Если могущество арфы не направит его в нужное место, значит, он туда никогда не доберется.
Талиесин подтянул ремень, удерживающий арфу на плече, коснулся правой рукой струн нижнего регистра и извлек первые напевные звуки, выбрав тот лад, что использовался в древнейшей магии, – эти гармонии, если звучали достаточно долго, обладали силой открывать дорогу между мирами. Левой рукой бард провел по струнам снизу вверх, извлекая перелив сладостных звуков. Снова и снова играл он, медленно бредя вперед, пока не приметил в траве ответный мерцающий отблеск.
Под ногами он ощущал тропу, но когда посмотрел вниз, то у его икр, а затем и у колен заколыхались призрачные травы. Арфа ликующе звенела, рассыпая череду победных аккордов: Талиесин зашагал в глубь Тора.
Священный остров существовал в реальности, по-видимому, удаленной от мира смертных на одну ступень. Живя там, так легко было позабыть, что за Авалоном есть и другие ступени, и сферы еще более странные. Талиесин следовал священным путем вокруг холма, и углублялся внутрь, и снова обходил холм по кругу. Когда он шел здесь впервые, путь вывел его в кристальный грот, сокрытый в самом сердце Тора, но теперь бард чувствовал, что тропа явно поднимается все выше. В сердце его пробудилась надежда, и пальцы быстрее запорхали по струнам.
Тем сильнее он удивился, натолкнувшись на преграду. Музыка арфы прервалась; свет вокруг разгорался все ярче. Преграда мерцала и переливалась: прямо перед ней обозначилась туманная фигура. Талиесин отступил назад; Страж последовал его примеру; бард двинулся вперед, и тот, Другой, шагнул ему навстречу. Талиесин заглянул в его глаза и понял, что это он сам – и все-таки не совсем он.
Талиесину уже случалось проделывать это прежде, при первом посвящении, с символами зеркала и горящей свечи. Но здесь все было по-настоящему. Бард застыл на месте, пытаясь успокоиться.
«Зачем ты пришел сюда?»
– Я взыскую знания во имя служения.
«Но зачем? Это не сделает тебя лучше прочих. Переходя из одной жизни в другую, все до одного мужчины и женщины под конец достигают совершенства. Не обманывайся: идя вперед, ты от своих трудностей и бед не освободишься. Если ты взвалишь на себя бремя знания, дорога покажется еще тяжелее. Не лучше ли просто дождаться просветления в свой срок, как ждут все прочие люди?»
Неужто это его собственный Голос? Безусловно, все эти истины ему известны и так. Но теперь он осознал, что прежде не понимал их.
– Закон гласит: взыскующему нельзя отказать в доступе к Таинствам… Я предлагаю себя мерлину Британии, дабы через меня Он спас эту страну.
«Узнай же, что только ты один способен отворить врата между тем, что извне, и тем, что внутри. Но прежде, чем ты достигнешь Его, тебе должно взглянуть в лицо Мне…»
Талиесин заморгал: над головой его замерцало бледное пламя. В зеркале тоже горел свет. Он неотрывно глядел прямо перед собою, в ужасе от того, что видит, ибо отраженное лицо сияло нечеловеческой красотой, и теперь бард понял, что утратит, если будет и дальше упорствовать в своем намерении.
– Дай мне пройти…
«Трижды просил ты, и я не вправе отказать тебе… Ты готов заплатить страданием за честь принести в мир знание и мудрость?»
– Готов…
«Так пусть свет Духа укажет тебе дорогу…»
Талиесин шагнул вперед. Вокруг него заискрился и замерцал светозарный ореол: он стал единым целым с фигурой в зеркале – и преграда пала.
Бард ничуть не удивился, когда, обогнув холм в очередной раз, обнаружил на своем пути новую преграду. На сей раз это была груда камней и земли: она опасно подрагивала, грозя в любой момент обвалиться.
«Стой! – прошипел недобрый голос, и вниз скатилось несколько земляных комьев. – Ты не пройдешь. Моя земля засыплет твой огонь».
– Огонь пылает в сердце земли; ей не загасить моего света.
«Что ж, проходи: огонь твой неугасим». Земляной завал превратился в тень и туманом уплыл прочь. Талиесин перевел дух и зашагал дальше.
Бард обошел вокруг холма еще раз, и еще. Прохладный ветерок, веявший по здешним переходам, все усиливался, пока не превратился в ураган, едва не сбивающий с ног.
«Стой! Ветер задует твой огонь!»
– Без ветра нет и пламени; твой ветер питает мое пламя!» – И в самом деле, при этих словах ослепительно яркий свет вспыхнул и запылал над головой барда; а затем снова померк – ветер улегся.
Талиесин двинулся вперед, весь дрожа: здесь было холодно и сыро. Слышно было, как где-то капает вода – неумолимо, неостановимо; эта безжалостная, упорная сила едва не утопила весь мир. Не далее как этой зимой бард научился страшиться дождя. Воздух становился все более влажным; меркнущее пламя беспомощно подрагивало.
«Стой! – зажурчал тихий, текучий Голос. – Вода зальет твой огонь так же, как Великое Море Смерти поглотит твою жизнь».
Повсюду вокруг сгустился туман. Талиесин жадно хватал ртом воздух. А в следующий миг свет его погас.
– Да будет так, – прохрипел бард, закашлявшись. – Вода гасит огонь, а смерть разымет это тело на частицы. Но в воде таится воздух, и частицы эти еще переобъединятся заново и напитают новое пламя… – Талиесин знал,
