что так и будет, но верилось – с трудом. В кромешной тьме он попытался вдохнуть, в легкие хлынула вода – и он канул в темное, бессонное море.
Все происходило совсем не так, как он ожидал.
Искра сознания, что некогда была Талиесином, размышляла, что сталось с его арфой. Бард больше не чувствовал собственной плоти. Он потерпел поражение. Может статься, поутру на Торе найдут его покинутое тело и удивятся: как это можно утонуть на твердой земле? Что ж, пусть удивляются. Он обдумывал эту мысль так отстраненно, словно речь шла не о нем. Он парил в нигде, в пустоте вне каких бы то ни было проявлений и воплощений: воля, и память, и сама его суть постепенно растворились, и он обрел покой.
Он мог бы оставаться там до скончания вечности, если бы не голоса.
«Дитя земли и звездных небес, восстань…»
«Почто ты тревожишь того, кто покончил с миром и его мучениями? Пусть спит спокойно в Моем котле. Он принадлежит Мне…»
Талиесину казалось, что он уже слышал этот разговор когда-то прежде, но тогда тьму принес с собою мужской голос.
«Он присягнул делу Жизни; он дал обет нести священный огонь в мир…»
И это тоже он уже слышал. Но кого же они обсуждают?
«Талиесин, мерлин Британии призывает тебя…» – гонгом прозвенел голос.
«Талиесин мертв, – отозвался женский голос. – Я поглотила его».
«Тело его живо, и он нужен миру».
Бард прислушался с некоторым интересом: он вдруг вспомнил, что это его звали Талиесином – когда-то давным-давно.
«Он мертв, – промолвил мужской голос. – От него потребовали больше, нежели он мог дать. Забери покинутое им тело и делай с ним что хочешь». Повисло долгое молчание, а затем в тишине внезапно раздался низкий и густой мужской смех.
«Ты тоже должен вернуться, ибо мне нужны твои воспоминания. Впусти Меня, сын мой, и ничего не бойся».
Пустота вокруг него постепенно заполнялась некоей всеобъемлющей, золотой Сущностью. Талиесин утонул во Тьме; теперь он пылал в Свете. Тьма обнимала его, но это сияние медленно, но верно пропитывало его, проникало внутрь, до самого сердца. И хотя ему было страшно, он понимал: он предложил себя в жертву, и жертва принята – и в последнем порыве самоотречения он распахнул дверь и впустил того, Другого.
Перед ним возникло лицо мерлина, а в следующий миг двое стали Едины.
Подземный коридор заблистал и заискрился. Мерлин поглядел вверх и увидел – размыто и смутно, словно бы сквозь переливчатую толщу воды – первый отблеск восходящего солнца.
Талиесина искали с самого заката, когда он так и не пришел к вечерней трапезе. Все лодки были на месте; значит, бард все еще на острове – если, конечно, не утонул в озере. Вивиана то плакала, то бранилась на чем свет стоит: вот теперь она на собственной шкуре прочувствовала, как беспокоился бард, когда она сбежала с Авалона. Если бы она только умела играть на арфе, – а она в этом искусстве так и не продвинулась дальше первооснов, – она бы песней призвала его домой. Но арфа тоже исчезла. Это давало надежду: если бы Талиесин решил свести счеты с жизнью, конечно, свой драгоценный инструмент он бы уничтожать не стал.
Перед самым рассветом, покормив Моргаузу, Вивиана снова вышла из хижины. Люди все еще прочесывали сад: пламя факелов бледно мерцало в светлеющем воздухе. Близился восход. Вивиана обернулась к Тору, окинула взглядом восточное небо – и словно приросла к месту.
Холм сделался прозрачным, как стекло; сквозь него струился свет – но не солнечный. На глазах у Вивианы зарево набирало силу, пока не заполыхало пламенем на вершине Тора. А сам холм постепенно потемнел; по мере того, как все ярче разгоралось рассветное небо, зарево на Торе поумерилось, и Вивиана смогла рассмотреть сперва неясную фигуру, а потом узнать в этой фигуре Талиесина. Но он сиял…
Жрица с криком кинулась к Тору. На чинный подъем по виткам Дороги шествий времени не было; Вивиана вскарабкалась напрямую, цепляясь за упругие стебли всякий раз, как босые ноги оскальзывались на росной траве. Но вот наконец и вершина. Задыхаясь, жадно хватая ртом воздух, Вивиана обессиленно ухватилась за один из стоячих камней, чтобы не упасть.
Тот, кого она видела снизу, стоял в самом центре круга, воздев руки навстречу встающему солнцу. Вивиана уставилась ему в спину, закусив губу и сдерживая приветственный оклик. Нет, не этого человека она называла «отец». Одежда и рост остались от Талиесина, но его осанка, и стать, и смутно уловимое ощущение, от него исходящее, – его аура – изменились до неузнаваемости. Зарево в восточном небе разливалось все шире, разворачивая розовые и золотые стяги. Но вот народившееся солнце ослепительно запылало над краем мира – и Вивиана, затенив глаза рукой, отвернулась.
Когда молодая женщина вновь перевела взгляд на незнакомца, тот уже оборотился лицом к ней. Вивиана заморгала: в первое мгновение она разглядела лишь окаймленный пламенем силуэт. Но вот глаза ее попривыкли к яркому свету, и она впервые как следует рассмотрела преображенного барда.
– Где Талиесин?
– Здесь… – Голос его тоже зазвучал иначе: глубже и выразительнее. – Пока он приспосабливается к моему присутствию, а я привыкаю к новообретенной плоти, он будет главенствовать чаще. Но в сей судьбоносный час властвую – я.
– И чему же благоприятствует этот час? – спросила Вивиана.
– Посвящению в сан Владычицы Авалона…
– Нет. – Вивиана, отстранившись от камня, покачала головой. – Я уже отказалась.
– Но я этого требую от имени всех богов.
– Если боги так могущественны, почему моя мать мертва, мертв мой возлюбленный и мое дитя тоже?
– Мертвы? – Мерлин изогнул бровь. – Они покинули свои тела, но кому и знать, как не тебе, что ты снова с ними встретишься… ты ведь знала их и раньше. Ты разве не помнишь… Изарна?
При звуке этого имени – так назвала ее Ана, когда на свет появилась Игрейна! – хрупкое тело Вивианы сотрясла крупная дрожь. Перед глазами ее пронеслись, мимолетные и яркие, как обрывки сна, все предыдущие жизни, в которых она и дорогие ей люди были неразрывно связаны друг с другом – и в каждой стремились пронести Свет еще на шаг-другой чуть дальше…
– Вивиана, в этой жизни Талиесин стал тебе отцом, но так было не всегда. Впрочем, это не важно. Сейчас имеют значение не узы крови, но союз духовный. Так что я спрошу тебя снова – Дщерь Авалона, придашь ли ты смысл всем пережитым страданиям и примешь ли свою судьбу?
Вивиана глядела на него во все глаза, лихорадочно размышляя. Мерлин предлагал ей могущество, каким не обладают и короли. Ее мать всю жизнь
