Но я уже познакомилась с его мамой, а он съездил в гости к моим родителям.
Олька требовала подробностей интимного характера, а я честно обещала прибить ее чайной ложкой, если она не отстанет.
— Ну и как? — не унималась подруга по телефону. — Уже переехала к нему с концами?
— Пока только зубной щеткой.
— Отличное начало. От щетки до ипотеки один шаг.
И ведь ужасно, но я сама думала примерно в ту же сторону.
Потому что рядом с Максимом у меня впервые в жизни не было чувства, будто меня выбрали от безысходности. Ну, типа так и быть, за неимением лучшего и ты сойдешь. Нет, Соколов любил меня любую: язвительную, неприятную, иногда расстроенную или даже злющую. Любил мои лишние килограммы и не попрекал лишним куском булки.
Однажды вечером во время прогулки мы вновь забрели в тот самый парк, где началась наша история. Причем я уже по дороге туда предчувствовала, что Максим что-то задумал. Очень уж он упорно собирался «прогуляться у сирени». Которая, между прочим, давно отцвела.
Остановившись у кустов, я уперла руки в бока.
— Только не говори, что у нас марафон по местам боевой славы.
Он сунул руки в карманы пальто и, смутившись, сказал:
— Переезжай ко мне.
— Ты специально привез меня в кусты, чтобы я выбирала: либо жить с тобой, либо тут?
— Ты меня раскусила, — и засмеялся. — На самом деле, я хочу, чтобы ты была рядом. Не урывками, а всегда. Я хочу возвращаться домой к тебе. Хочу, чтобы у меня на кухне стояли твои кружки, а в ванной лежали твои банки, названия которых я всё равно никогда не запомню. Хочу слышать, как ты ругаешься. И как смеешься. И как споришь со мной. Всё это хочу. Вот как-то так.
Мне кажется, после таких слов остается только капитулировать, потому что если твой любимый мужчина говорит подобные вещи, то отказаться просто невозможно. Да мне и не хотелось. Потому что я и сама хотела засыпать и просыпаться рядом с Соколовым Максимом (ладно, иногда только просыпаться, когда он задерживается на работе допоздна), готовить ему и наводить в его холостяцкой берлоге уют.
Между тем, я скрестила руки на груди и очень серьезно вопросила, дабы прояснить раз и навсегда:
— И ты даже разрешишь мне смотреть всякие глупые передачи по телевизору?
— Конечно же.
— А мои платья займут половину твоего шкафа... или две трети.
— Что ж, смирюсь.
— А ещё я храплю, когда простужаюсь.
— Переживу. Потому что люблю тебя.
Я подошла вплотную.
— Даже когда я вредная? — и он кивнул. — Даже когда ем на ночь? Хм, неужели даже когда я преувеличиваю свой вес до размеров стихийного бедствия?
Максим очень тяжело вздохнул.
— С этим мы еще поработаем.
Я засмеялась и уткнулась носом ему в грудь.
— Я тоже тебя люблю. И обязательно перееду к тебе.
Иногда мне кажется: если бы в тот вечер я всё-таки прошла мимо кустов сирени, ничего бы не случилось. Не было бы красивого капитана полиции с тяжелым характером и больной спиной (которую он, между прочим, лечит и обещает больше не запускать). Не было бы ночных разговоров на кухне. Не было бы любви, в которую я так боялась поверить.
Но я не прошла. Потому что я, как выяснилось, женщина ненормальная.
И, если честно, это оказалось лучшим моим качеством.
* * *
Через пару недель после того, как я вышла на новую работу, Максим внезапно вспомнил, что у него, оказывается, есть личная жизнь.
Не то чтобы раньше он о ней совсем не знал. Просто до этого личная жизнь у него выглядела так: заехать домой, поцеловать в макушку, выпить чай, уехать спасать мир. Он даже во сне периодически кого-то задерживал и допрашивал.
А тут позвонил днем и сказал:
— Сегодня в семь будь готова. Ах да, надень то красное платье.
Я набирала рабочий документ, но тут убрала пальцы с клавиатуры и уточнила:
— В смысле, в семь? В смысле, красное платье?!
— Я приглашаю тебя на свидание. А платье это ты купила и ни разу не выгуляла. Так не пойдет. В общем, до вечера. Люблю.
И нажал на сброс вызова.
Невыносимый человек.
Разумеется, я это платье надела.
Потому что, во-первых, оно и правда было очень хорошее. Глубокого винного оттенка, с мягкими складками, красивым вырезом.
А во-вторых, если капитан Соколов просит тебя надеть красное платье, ты просто берешь и надеваешь. Хоть и считала его раньше вульгарным и слишком уж откровенным.
К семи вечера я была полностью готова. Но Максим за мной не приехал.
Вместо этого от него пришло короткое сообщение:
«Задерживаюсь. Зайдешь ко мне в отдел?»
Нет, ну какой всё-таки подлец.
То есть он мало того что заставил меня нарядиться, так еще и предлагает явиться в отдел при полном параде? В здание, где люди вообще-то преступников допрашивают и протоколы пишут, а не праздники устраивают?
Но, разумеется, я поехала.
В отделе меня прекрасно знали, с ребятами я была знакома, мы даже несколько раз все дружно выбирались в то самое кафе поужинать. Поэтому мой внешний вид если и удивил дежурного-Ваню, то он виду не подал. Лишь улыбнулся широко-широко.
Дверь в кабинет Соколова была приоткрыта.
Я толкнула ее и застыла на пороге.
Максим был в форме. Темной, безупречно сидящей на нем. Как же он хорош, уф! Китель, погоны, манжеты застегнуты. Фуражка лежала на столе. Лицо такое сосредоточенное, что хочется подойти и смахнуть всё это напряжение.
Он поднял голову от бумаг, которые заполнял. И промолчал. Вообще никак не отреагировал! Мог бы восхититься или присвистнуть, а он просто глянул на меня без комментариев.
— Что? — занервничала я, прислоняясь к косяку.
— Ничего.
— Да? А лицо у тебя такое, будто ты внезапно увидел особо опасную преступницу.
— Возможно, так оно и есть.
Я прикрыла за собой дверь.
— Ну, здравствуй, товарищ капитан. Это, значит, такой новый способ приглашать женщину на свидание? Сначала велеть надеть красивое платье, а потом притащить ее в полицию?
Он встал и поднял руки в знак капитуляции:
— Прости. Я действительно задержался. Совещание затянулось.
— Максим, — произнесла я с чувством, — когда-нибудь я тебя все-таки стукну.
— Не сомневаюсь.
— И что дальше? — спросила я, скрестив руки на груди. — Я должна красиво постоять, пока ты допишешь свой отчет?
— Можешь красиво посидеть. На столе, например.
Вот как прикажете сохранять достоинство, если суровый капитан полиции вдруг предлагает тебе сесть на его стол?
Конечно, нормальная женщина на моем месте возмутилась бы. Но, как мы помним, нормальной
