стула и продолжил. Он пинал женщину, приподнимал, бил и делал паузы, чтобы командир мог задавать вопросы.
Чеснок брызгал слюной в лицо предательницы:
— Отвечай! Ты дала наводку? Что рассказала? Что передала Таксисту?
София уже не могла кричать в голос, она стонала, из разбитого рта сочилась кровь. Дверь в комнату осталась приоткрытой, крики и стоны слышались во всем доме. Ева вздрагивала, зажимала уши и стискивала веки. Только бы не слышать, только бы не видеть этого кошмара.
Мария Павловна не выдержала душераздирающих криков и прибежала спасать дочь:
— Отпустите, пожалейте. Да что ж вы творите, изверги!
Удар кулака опрокинул бабушку на пол.
— Кто тебе помогал? Мать? Дочь? — допытывался у Софии Чеснок.
Жуткие удары и крики напомнили Еве разгон митингов в Харькове. Тогда ей не было страшно, наоборот, в груди щекотала нездоровая радость: она на стороне сильных.
Одна часть толпы на площади скандировала:
— Харьков русская земля. Смерть укрофашистам. Да здравствует Советская власть! В России наши братья! В Европе мы рабы!
Другие неистово кричали:
— Украина — понад усе! Слава Украине! Героям слава! Слава Украине! Смерть ворогам!
А потом на площадь ворвались боевики с арматурой и битами. Они безжалостно избивали первых. Чужая боль, кровь и слезы, хоть и происходили на глазах Евы, но казались вынужденными и даже справедливыми. Они сами виноваты, цепляются за старое, не верят в светлое европейское будущее. Так им и надо!
А сейчас стоны матери сотрясали Еву. Мама тоже виновата? Но ведь это не мамин телефон, а ее. Она фотографировала лабораторию, но не предполагала, что за невинными кадрами последует вооруженное нападение. Она позволила папе незаметно уйти не потому, что он сепаратист, а потому, что он ее папа! Если она признается, что поступила так, чтобы уехать в Европу, ее поймут и маму пощадят.
Ева бросилась в соседнюю комнату, распахнула дверь и натолкнулась на мамин взгляд. Мама всё поняла. «Уйди! — кричали родные глаза. — Молчи! Ни слова!» Разбитые мамины губы, сглатывая кровь, торопливо признавались Чесноку:
— Я сама… сама…
— Что сама? — торопил Чеснок.
— Это я…
Мама держалась на ногах, потому что в нее сзади вцепился Рябина. Сбитая с ног бабушка приподнялась на колени да так и осталась в просительной позе со сложенными у груди ладонями. Над бабушкой возвышался Могила, готовый пресечь любое движение. Мама взглядом отталкивала дочь: «Уйди! Уйди, пожалуйста», — и продолжила быстро, захлебываясь кровавой слюной, чтобы Ева ее не перебила:
— Игорь звонил, спрашивал, а я… Я послала снимки. Потом он пришел ночью… Муж проводник, как таксист… Только я его видела… И помогла уйти.
— Что еще ты знаешь? О чем говорили сегодня? Отвечай! — Чеснок приставил пистолет к виску женщины. — Будешь молчать — пристрелю! Считаю: три, два, один…
Ева отшатнулась за дверь, плюхнулась на кровать и закрыла руками глаза.
— Будет вторая группа, — выдавила мама. — Игорь так сказал.
— Когда? Сколько?
— Скоро. Настоящие спецы.
— Какие еще спецы?
— Больше он ничего не сказал. Я больше ничего не знаю.
Мама хрипло закашлялась.
— Добей! — приказал Чеснок.
Послышался мягкий удар, охающий стон и жуткий крик бабушки. Новый удар, падение тела и тишина. Пугающая тишина длилась недолго. Ева услышал распоряжение Чеснока, и стало еще страшнее.
— Грузи их в машину. И в скотомогильник.
— Трое ко мне! — крикнул Могила.
Под ногами солдат заскрипел дощатый пол. Сквозь пальцы Ева видела, как двое протащили за ноги тело бабушки. Шагнули на веранду, пнули мешающие кабачки. Голова бабушки стукнулась на выступающем пороге, а потом заколотила по ступенькам. Третий боевик также за ноги тащил тело мамы, оставляя на полу кровавый след. Ева рухнула лицом в подушку и забилась в истерике.
Чеснок прошел через комнату, на пороге обернулся и приказал:
— Девку тоже в расход.
Запыхавшийся боевик осклабился:
— Дюже гарна. Чеснок, мы чутка потешимся и того!
Чеснок оценил девчонку: тонкая, гибкая, в его вкусе. Но цыганка была моложе, он порезвился на славу, ему пока достаточно. Командир нацбата безразлично кивнул и вышел вместе с Рябиной.
Боевики шагнули к сжавшейся в калачик девушке. Один придавил ее руку, стиснул пальцами подбородок, другой вцепился в колени, дернул на себя, навалился и захрюкал в предвкушении. Ева завизжала от ужаса.
Глава 12
Неожиданно хватка солдата ослабла. Могила отшвырнул бойца, лапавшего Еву. По-командирски прикрикнул:
— Вам приказано на скотомогильник. Я разберусь с ней.
— Нам Чеснок разрешил, — возразил второй.
— Пошли вон! — разразился гневом Могила и для убедительности взялся за пистолет.
Боевики попятились и исчезли. Загудела отъезжающая машина.
Могила взял девушку за плечи, она плакала и тряслась. Он отвел ее на кухню, где на полу не было кровавого следа, усадил за стол. Нашел водку, щедро налил в стакан и протянул:
— Выпей. Водка поможет! Пей!
Ева обхватила трясущимися руками стакан. Он помог ей донести до рта, чтобы не расплескала. Она выпила и разрыдалась, подпирая голову руками. Вдруг замерла и попросила в надежде на чудо:
— Врача. Мама выживет.
Могила плеснул ей и себе водки.
— Пей. Отпустит.
Выпил сам, ей влил насильно. Ева закашлялась и простонала:
— За что? За что маму с бабушкой?
— Они сами виноваты, — убежденно сказал Могила. — Идет война! У тебя отец служит сепарам.
— Война? Мир подписали, — недоумевала Ева.
— Какой еще мир? Минские соглашения? Это передышка перед новой войной. Ты врубись, глупышка, если бы не я, то и тебя тоже…
— За что? Я за Украину. Я в Европу хочу.
— Вот же заладила! Твой телефон у меня. Ты фотографировала режимный объект, помогала сепаратистам. От их нападения у нас трое погибли, еще трое ранены. Одно мое слово Чесноку… Он и так приговорил тебя. Но я могу попытаться исправить, если ты…
Офицер стиснул голову девушки ладонями и жадно припал губами к ее губам. Ева не ответила на поцелуй, но и отбиваться не стала. Когда он ее отпустил, отдышалась и спросила:
— Это ведь ты мою маму? Ты?
Он молча налил себе водки, выпил без эмоций. Ева указала на нож в чехле рядом с кобурой:
— Зачем тебе нож, ты же стрелок?
— По уставу.
— Покажи нож. Если не ты, то кто?
— Дался тебе этот нож! Ева, ты жива, я твой защитник — это сейчас главное.
