долгого сеанса связи. — Теперь нужно ждать вечера, когда будет ответ. «Центр» выйдет на связь в установленное время, если, конечно, сочтут информацию важной.
— Хорошо, значит, пока отдыхаем, — кивнул я, стараясь не показывать, как сильно меня волнует исход этого дела. Всё зависело от того, поверят ли нам там, в Москве, или спишут на очередную попытку дезинформации.
Мы долго думали, где именно назначить место, чтобы передать техническое устройство, позволяющее нам общаться через радиоэфир голосом. Я вспомнил про небольшой посёлок северо-восточнее Смоленска. Выбор пал на него по нескольким причинам. Во-первых, я знал, что до середины лета немцы его не возьмут — линия фронта тогда проходила достаточно далеко, и этот район оставался относительно безопасным. Во-вторых, я там бывал проездом в своей прошлой жизни и запомнил, как выглядела местная церковь. Она не была разрушена в войну и теперь должна была стать для нас ориентиром. Высокая колокольня, видимая за несколько километров, — лучший маяк для пилота, чем любые карты. Ну а в-третьих, я опирался на технические возможности дрона и ретрансляторов. Сто-сто двадцать километров — вот наш потолок. Вот мы и предложили «Центру» место, до которого вполне могли дотянуться, сохраняя возможность безопасного возврата.
Перед тем как уйти, я поинтересовался у Лазутина, которого мы, разумеется, не собирались выпускать из арсенала без крайней необходимости:
— У вас какие-то просьбы к нам есть? Могу принести какую-нибудь книгу почитать. Вы читали, например, «Преступление и наказание» Достоевского?
— Читал, — ответил тот, криво усмехнувшись. — И сейчас, если честно, не хочется ничего читать. Не до того. — Он помолчал, потом, словно решившись, спросил: — Я так понимаю, вы меня тут будете держать? Но как мне ходить, гм… э-э, по нужде?
— По малой в ведро. А по большой, думаю, придётся передвигаться вам с завязанными глазами и в шлеме. На объекте, на котором мы находимся, есть много того, что не предназначено для непосвящённых глаз.
— Как тот самолёт… гм… тот дрон, на котором вы меня по воздуху переправляли? — уточнил Лазутин, и в его голосе послышалась не обида, а скорее любопытство.
— В том числе, — ответил я и, сменив тему, спросил: — Кстати, а из-за того, что вы находитесь в отъезде столь длительное время, у вас проблем не возникнет? Вам к какому числу нужно обратно в Могилёв?
Бывший преподаватель вздохнул и провёл рукой по лицу.
— Ещё день — максимум два, в запасе есть. А дальше, если не появлюсь, то возможны, конечно, осложнения. Я ведь на складе числюсь, работа у меня. Могут начать искать, проверять. Немцы любят порядок. Отсутствие на рабочем месте без уважительной причины очень вероятно вызовет подозрение. Поэтому надо будет ехать. Ведь добираться, если не с помощью вашего, гм, летательного аппарата, то целый день. И то если повезёт с попутным транспортом. Война и… — Запнулся он, а потом, чуть потупившись, добавил: — Но я бы этого не хотел.
— Это вы о чём? — удивлённо посмотрел на него Сергей и хохотнул, пытаясь разрядить обстановку: — Это вы так намекаете на то, чтобы мы вас по воздуху до вашего города доставили? Понравилось летать в люльке?
Лазутин покачал головой.
— Я не это имел в виду, — произнёс он, сглотнув комок в горле. Голос его дрогнул. — Я не хочу туда возвращаться.
— Э-э, то есть — как?
— Не хочу, — повторил тот и неожиданно буквально взорвался: — Не хочу! Слышите? Не хочу, больше видеть эту серую форму вокруг. Не хочу сидеть и бояться каждый день, что за мной придут, что меня схватят. Бояться, что я не выдержу и сорвусь. Не хочу жить в том аду! Пожалуйста, оставьте меня здесь, у себя. Прошу вас!
Мужчина вскочил со стула, и я с удивлением увидел, как на глазах у этого пожилого человека появились слёзы. Он пытался их сдержать, но был не в силах это сделать, и они текли сами собой.
— Я сойду с ума там! — продолжал он срывающимся голосом. — Вы не представляете, что это такое — жить среди них, улыбаться им, делать вид, что ты смирился, когда внутри всё кипит! А теперь, когда я увидел, что можно бороться… что есть люди, которые не боятся, которые бьют их… Я не могу, не могу вернуться в эту клетку! Пожалуйста, не прогоняйте меня! Я вам пригожусь! Я не глупый человек… я многое знаю, я могу учить и учится! Я знаю математику, могу помогать с расчётами и даже стрелять, если надо! Пожалуйста, ради Бога, оставьте меня здесь!
Такой неожиданный нервный срыв привёл нас с Сергеем в натуральное замешательство. Мы переглянулись, а потом снова перевели свои взгляды на этого неожиданно разрыдавшегося мужчину. Он стоял перед нами, сгорбившись, с мокрым лицом, и во всём его облике читалась такая искренняя мольба, что у меня на мгновение сжалось сердце.
Я задумался. Немецкие отродья творили на захваченных землях сущий произвол. Они убивали, грабили, жгли, и издевались. Они в любой момент могли расстрелять любого даже за небольшой проступок, а то и просто так, ради пьяного развлечения. Поэтому не было ничего удивительного в том, что человек хотел находиться от тех демонических сущностей как можно дальше. Лазутин — не военный, не разведчик-профессионал, а обычный преподаватель, которого обстоятельства заставили играть в опасные игры. Его страх был абсолютно понятен и оправдан.
Но брать в отряд ещё одного человека, мы вроде бы не планировали. И дело было не только в том, что наши ресурсы ограничены — еда, вода, топливо — всего этого у нас было крайне мало. Но главная проблема была в другом.
«Что, если он не свой, а подсадной немецкий агент? Что, если это всё спектакль и многоходовая комбинация? Вдруг его история с „Центром“ — ложь, и он работает на Абвер? Тогда его слёзы — лишь искусная игра, рассчитанная на нашу жалость. А его передача в эфир? Кому и куда он передавал? Может быть, не в Москву, а в ближайший немецкий штаб? Ведь технически мы не могли это проверить — у нас не было для этого никакой возможности».
Мысли крутились в голове, натыкаясь одна на другую.
'Если Лазутин — агент, то его задача — внедриться к нам, выведать секреты, а потом навести немцев. Тогда наш бункер, наши технологии, мы сами — всё окажется под ударом. Слишком многое поставлено на карту, чтобы доверять первому встречному, даже если он знаком Галине Ивановне. Знакомство двадцатилетней давности — не гарантия лояльности.
Но, с другой стороны, если он говорит правду, то перед нами —
