кивнул.
— Вот, что я скажу, — кивнул он. — Думаю, пора заканчивать жопой крутить и в игрушки играть.
— Я вроде ни того, ни другого не практикую. Или… вы про кого?
Садыков положил мне на тарелку бутерброд с копчёным лососем и чем-то белым. — Это козий сыр, ешь, вкусно.
— Спасибо.
У меня снова зазвонил телефон.
— Прям, как телефонная станция сегодня… — покачал я головой. — Кремль.
— Отвечать не будешь?
— Не буду, потом перезвоню. Вы важнее.
— Кто там? Ну-ка. Покажи.
— Ширяй, — сказал я, глянув на экран.
— Ну, ответь.
— Я не буду ему сейчас отвечать.
— Отвечай, отвечай, — кивнул он. — На громкую поставь. Отвечай, говорят тебе!
Я пожал плечами.
— Здравствуйте, Глеб Витальевич, — сказал я, нажимая на кнопку. — С наступающим. Как дела у вас?
— Ты там охерел, Краснов?
— В смысле? Нет, вроде.
— В смысле? В коромысле! Ты думаешь, тигра за усы дёргать весело и смешно, да?
— Нет, я вообще про это не думал никогда, — ответил я.
— Ну-ну, поёрничай ещё. Завтра, жду тебя в офисе! С самого утра! В Москве, ты понял меня⁈
— Завтра не смогу, Глеб Витальевич, при всём уважении.
— Сможешь, — уверенно ответил он. — Жить захочешь — сможешь…
6. С наступающим
Повисла пауза. Садык смотрел на меня с удивлением, высоко подняв свои тоненькие брови-ниточки. В моём детстве женщины мечтали о таких и мучили себя рейсфедерами и пинцетами, добиваясь совершенства. Сейчас тоже мучают, правда цели ставят другие — широкие и ровные, как нарисованные. Я представил Садыка с такими. Хмыкнул.
— Жить-то я хочу, Глеб Витальевич, — сказал я после долгого молчания. — Только качество жизни тоже играет роль. Я только прилетел вообще-то. И у меня всё-таки друзья, родственники, понимаете? Новый год, неудобно немного.
— Неудобно, когда дети соседские на тебя похожи! — отрезал Ширяй.
Я снова хмыкнул.
— Я под твоих родственников подстраиваться не собираюсь. У тебя сейчас только один родственник, и ты знаешь, кто это. Это я! Все остальные в расчёт не принимаются.
Давай, давай, соглашайся, показал мне Садык знаками.
— Понял, Глеб Витальевич, — сказал я. — Вы прямо, как Трамп.
Садык покрутил пальцем у виска.
— Алло, вы меня слышите?
— Ты не наглей, а то я тебе и Трампа и Меланию устрою. В общем, билет придёт на телефон. Завтра из аэропорта — сразу ко мне. Я пошлю машину.
— Что-то голос у вас странный… — заметил я. — Всё нормально у вас?
Голос действительно звучал без обычной энергии, и даже злился Ширяй как-то без огонька. Ну, а что за удовольствие от общения с врагом, если он даже гавкнуть как следует не может? Так, чепуха сплошная…
— В общем, я всё сказал, — резюмировал Ширяй и отключился.
Зашёл Чердынцев.
— Ничего не пропустил? — спросил он, глядя на наши хмурые лица.
— Я вот думаю, — сказал я, пожимая его протянутую руку, — а зачем нам Ширяй? «РФПК» раздербанить не удалось. Он что делал, то и делает. Крышует притоны, отвратительные, между прочим, места, где люди реально страдают и мучаются. Зачем он вам нужен? Сажать за то что он Ширяй, вы его не хотите. А он творит всё, что угодно. Варвара пропала? Пропала. И сдаётся мне, что она уже и не найдётся никогда. Живая она могла бы опротестовать сделку. А нет Варвары, и протестовать некому.
— Сделку мы и сами можем опротестовать, — сказал Садык.
Я рукой махнул и усмехнулся.
— Смысл?
— Смысл? Сначала объясни где смысл в твоих собственных словах?
— Пожалуйста, — кивнул я. — Считаю, что надо валить Ширяя и всё. Хватит ему небо коптить.
Я так не считал, на самом деле. Я бы хотел, чтобы его законопатили в темницу. Чтобы и ему, и другим наука. Сколько ни пей чужой кровушки, итог один. Каково это понимать на старости лет, что всё, чего добился — это шконка в вонючей камере? Не мести ради, а науки для. Для начинающих ширяев было бы поучительно.
— А ты не слишком ли охренел, мальчик? Валить! Посмотрите на него! Понравилось с Гагариным, да?
— Что именно, Владимир Кажимович?
— А вот ты мне и скажи, что именно, молодой засранец!
— Эта роль ругательная, и прошу ко мне её не применять, как говорится. А то мы так далеко можем зайти.
— Давно уж пора зайти подальше, — недовольно заметил Садык, — заплыть на глубину. А то что-то уж больно долго мы с тобой цацкаемся, да всё из лягушатника выскочить не можем. А ты только и делаешь, что ничего.
— Серьёзно? — усмехнулся я. — Вы думаете, что я делаю ничего?
— А что мне думать? Птицу видно по помёту, а человека по делам. Я вот для того, призвал вас, господа хорошие, чтобы сообщить, пора нам Краснова покрепче в оборот брать, а? Александр Николаевич, где отчёт по его болевым точкам? Подготовили?
— В процессе, — ответил Чердынцев.
— Пора нам со всей пролетарской настойчивостью на его болевые точки жать, — усмехнулся Садык и взглянул на меня. — В турму сажать тебя будем. Как ты, готов? Достал всех твой балет, если честно.
— Простите, а кого всех?
— Да всех. Задача тебе ставилась максимально конкретная. Но пока, как агент ты никакой пользы не принёс.
— Неблагодарное человечество, — усмехнулся я.
— Да я понять не могу, — качнул он головой, — зачем ты нам такой нужен? Ты играешь, хулиганишь, пистолетиком балуешься.
— Каким ещё пистолетиком? — сделал я невинное лицо.
Кстати, вместо «Глока» нужно было теперь другой «Глок» покупать, чтобы на глушак второй раз не тратиться. А этот ствол уже был в базе КГБ, сто процентов. И данные баллистической экспертизы, проведённой с извлечённой из тела Пятака пулей — тоже.
— Каким? — поморщился Садык, подтверждая мои опасения. — Тем, что стреляет пульками девять на девятнадцать, Парабеллум. Не знаешь такой?
Я дам вам парабеллум…
— Даже сообразить не могу, о чём речь, — пожал я плечами и глянул на Чердынцева, не понимая пока, к чему Садык клонит.
— Нет, Краснов, это я сообразить не могу, зачем мне тебя держать. Ты вот к Ширяю мотаешься, шуры-муры с его
