а?
— Да похеру бабки, — сказал Парус.
— Идиот. Похеру Паук и все его Юрики-шмурики. Они для Давида шелуха. Бабки! Вот то единственное, что ему не похеру.
— Ну и чё ты предлагаешь? Пойти сейчас ему и отдать?
Кутя заткнулся. Отдавать не хотелось.
— Замутил ты херню, Серёга, — покачал головой Парус.
— Ну, братан, — усмехнулся я. — Ты ж сам сказал, пойти и отдать? Хочешь денег, рискуй. Это правда жизни.
— Это, пацаны, — кивнул Толян. — Мне к Стасе надо забежать.
— Если Давид увидит, — заржал Парус, он тебя живьём сожрёт.
Зазвонил телефон.
— У кого? — недовольно воскликнул Толян.
— У меня, кажись, — бросил Парус и полез в карман. — О, смотри-ка, лёгок на помине. Логопед.
— Ставь на на громкую!
— Павус, здовово. Это я…
То, как он глотал буквы, сразу объясняло происхождение клички.
— Ты один? — спросил Логопед.
— Да говори, говори, чё?
— Это… Ну, я тут подумал.
— Ну? Чё ты тянешь? Некогда мне.
— Ковоче, я-то получается тоже замазан…
— В чём ты там замазан? Обгадился что ли?
— Не, ну в этих-то делах… там Паук и всё такое.
— А мы-то тут при чём? Это их тёрки, паучьи.
— Кавоче, Павус, надо бы деньват подкинуть, шоб был смысл висковать.
— Ах ты жадная тварь, а!
— Не, ну а чё?
Короче, Логопед опомнился и решил, что продешевил. А сейчас прямым текстом потребовал за молчание компенсацию.
— Ладно, — недовольно сказал Парус. — Я подумаю, что сделать. Ты сиди там. Свой язык откусанный не распускай, понял?. А то хер тебе, а не бабки.
— Да ладно, ладно. Ты фё! Я молфёк.
— Молфёк! — возмущённо воскликнул Парус, сбрасывая звонок. — Слышали? Молфёк. И чё с ним делать?
— А что ты с ним делать будешь? — пожал плечами Кутя. — Завалишь?
— А ты прикинь, если он начнёт трепать вот эту вот херню.
Повисла пауза.
— Сука! Бабки эти поганые! — процедил через пару минут Парус.
— Ну отдай чё! Достал!
— Да ладно! Не ной!
— Ты поаккуратней со словами!
— Пацаны, не стреляйте друг в друга, — пропел я с усмешкой. — Подкиньте до дома меня. И это, с Новым годом…
— С Новым годом, Дед Мороз, в натуре…
* * *
Я вышел из машины со свёртком, с бабками, засунутыми в целлофановый пакет из «Пятёрочки», найденный в тачке. Заскочил домой. Мамы не было. Я сунул деньги в шкаф и поднялся к Глотовым.
Батя был похож на призрак.
— Максим Алексеевич, решилось ваше дело, — кивнул я, переступая через порог.
— Что? — спросил он, не сразу понимая, о чём я говорю.
— Всё урегулировали знакомые милиционеры.
— Как урегулировали?
— Ну так, — развёл я руками. — Вы ничего больше не должны Пауку.
— Он подтвердил? — прищурился батя.
— Не только подтвердил. Он даже вернул свой навар.
— Какой навар? — не врубился он.
— Вы брали у него три ляма, а отдали три с половиной, правильно? Он так сказал.
Вообще-то это мне говорил сам Глотов, но походу уже ничего не помнил. От него хорошо пахло водочкой.
— Ну да, правильно, — подтвердил он.
— Так вот, ребята поговорили с ним по душам, и он добровольно вернул вам пятьсот тысяч. Вот держите.
Я достал из кармана пачку красных и всунул ему в руки.
— Подожди, подожди. А я тебе твой лимон не отдал ещё?
— Не отдали, — кивнул я.
— Щас отдам… То есть это всё? Точно, Сергей?
— Точнее не бывает.
— А менты что, за работу ничего не взяли?
— Им за работу государство платит. Они накрыли притон, арестовали мошенников. Перестрелка была. Капец. Шухер. Ждите в новостях.
— То есть, просто так отдали, без протокола?
— Да, — пожал я плечами. — Вот же деньги. В чём проблема?
— Капец. Серёга, всё, иди на кухню. Сейчас я тебе ещё пятьсот принесу. Иди, иди, иди на кухню, иди!
Я зашёл. На столе лежали нарезанная колбаса, хлеб, селёдка, лук. И пузырь стоял.
— Давай замахни со мной на радостях! — предложил Глотов, забегая на кухню. — Водка французская, дороже коньяка стоит. Серый гусь, называется, слыхал?
— Нет, Максим Алексеевич, я водку вообще не пил в своей жизни ни разу. И пока не планирую, так что извините. Вы не стесняйтесь, употребляйте. А мне идти надо.
— Не-не-не, стой, на, держи! Вот, пятьсот… И вот ещё пятьсот. Всё! Серёга, золотой ты мой человек! Ну-ка, дай-ка я тебя обниму.
Он сжал меня в объятьях и обдал волной перегара.
— Женись на дочке моей! — понизив голос, предложил он.
— Она маленькая ещё, какая женитьба?
— Потом! — махнул он рукой и расплылся в улыбке. — Не сейчас же! Потом!
— Что-то вас не понять, сегодня одно, завтра другое.
— Чё тут не понять-то? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке! Понял теперь? Серёга, ну точно? Сто процентов?
— Сто процентов. Паук за своим долгом никогда к вам не придёт. Ни-ког-да! Живите спокойно. Вы в деревню-то собираетесь?
— Собираюсь, — глубоко, нетрезво кивнул он. — Надо было сегодня ехать. Но видишь чё. Волнение, тревоги. А я ж как чувствовал, что ты мне поможешь. Ну, Серый. Школьник называется. Второгодник, твою мать.
— Да, — кивнул я. — Сейчас в школе и не такому научишься.
Он пьяно засмеялся, а у меня зазвонил телефон.
— Ничего-ничего, говори. Говори, Серёга!
— Алло.
Это была Лиля.
— Сережа, — вкрадчиво начала она.
— Привет! — ответил я, показывая интонацией, что говорить сейчас не очень удобно.
— С наступающим тебя!
— Спасибо. Тебя тоже…
— Как настроение?
— Настроение боевое, а у тебя?
— А-ха-ха, — зажурчала она. — У меня не боевое, а предпраздничное. Новогоднее. А ещё можно сказать — ожидательное.
— Ожидательное? — переспросил я.
— Ну, конечно, на Новый год все ждут чего-то хорошего. Ты ждёшь?
— Нет, я не жду. Максим Алексеевич, я пойду, тогда.
— Эх, Серёга, ну ладно. Давай! Золотой мой человек! Человечище!
— Так вы когда, утром поедете? Сейчас, извини, я тут попрощаюсь.
— Утром, утром! Попру на всех парах!
— Ну
