только финансовые потери брата.
– Твои убытки будут небольшими, Руфус, – сказал он, – но Элнатан Стоун полностью разорен, а Адам Грейтхауз на грани разорения.
Стоун был скотоводом с большими долгами, а Грейтхауз – мелким фермером. Помню, мой отец подтрунивал над дядей Эбнером, когда тот оплатил свою долю убытков.
– Господь дал, господь взял, а, Эбнер?
– Но, Руфус, разве взял господь? – возразил мой дядя. – Я в этом сомневаюсь. Есть и другие, которые берут.
Я понял, что дядя имел в виду. Он мог смириться с тем, что забрал господь; но если бы у него что-нибудь забрал кто-то из людей, он последовал бы за ним с оружием в руках и вернул бы отнятое. Бог дяди Эбнера был требовательным повелителем, и его требования следовало выполнять невозмутимо; но бог не якшался с ворами и не выдавал каперских свидетельств.
Когда шериф разорился, дядя Эбнер пустил скот пастись на шерифских землях, чтобы по возможности компенсировать убытки поручителей. Пастбища были хорошими, но их орошали только родники, и нам приходилось присматривать за бычками – они не разжирели бы без достаточного количества воды. Каждую неделю мы ездили туда, чтобы подкармливать скот солью и проверять источники.
Заметив, что дядя Эбнер смотрит на дорогу перед нами, я тоже пригляделся к ней и заметил то, на что раньше не обращал внимания: два конных следа вели в нашу сторону и один в обратную, но только один из них был свежим.
Когда мы доехали до старого сгоревшего дома шерифа, Эбнер остановил своего крупного гнедого. В конце подъездной дорожки виднелся провалившийся фундамент и поваленные деревья. Когда-то перед домом стояли распахнутые ворота, но теперь они были заколочены. Судя по следам, бежавшая перед нами лошадь сделала несколько шагов по дорожке, а после вернулась обратно на дорогу.
Дядя Эбнер некоторое время смотрел на следы, прежде чем двинуться дальше. Вскоре мы подъехали к жерди, отгораживающей пастбище от дороги. Здесь лошадь остановилась, ее всадник спешился и опустил жердь. На мягкой глине остались следы и всадника и лошади. И старые конские следы тоже вели за ограду.
Дядя Эбнер рассматривал эти следы, как мне показалось, с чрезмерным интересом. Путники часто проходили по чужой земле, и на здоровье, лишь бы они закрывали за собой ограду. Однако этот путник, казалось, беспокоил моего дядю. Когда мы выехали на поле, дядя Эбнер остановил своего гнедого, некоторое время неподвижно сидел в седле, а после, вместо того чтобы направиться к холмам, к источникам, поскакал по долине к леску. В долине протекал небольшой ручей, и дядя на скаку вглядывался в него.
Наконец, как раз перед тем, как ручеек скрылся в лесу, дядя Эбнер остановился и слез с седла. Когда я подъехал, он смотрел на след на берегу – это был отпечаток ноги человека, все еще мокрый в тех местах, где в него натекла вода. Дядя все стоял и стоял на берегу, и я долго не мог понять, чего он ждет, но потом понял. Он ждал, когда муть в воде осядет, чтобы можно было лучше разглядеть отпечаток.
– Дядя Эбнер, какое тебе дело до того, кто разгуливает тут по полю? – спросил я в конце концов.
– Обычно меня такое не волнует, если человек закрывает за собой ограду, – ответил дядя, – но тут я вижу нечто необычное. Тот, кто пересек поле пешком, – тот же самый человек, который приехал на лошади. На отпечатках ног здесь и у жерди видна одна и та же набивка на подметке. Он ехал на лошади, которая бывала здесь раньше, потому что запомнила дорогу и попыталась свернуть на знакомый путь. Больше того – всадник не хотел, чтобы его видели. Вот почему он приехал ни свет ни заря, спрятал лошадь и пошел пешком обратно к сгоревшему дому.
– Откуда ты знаешь, что он спрятал лошадь, дядя Эбнер?
Вместо ответа дядя поманил меня, и мы въехали в лес. Опавшая листва была влажной, и наши лошади скакали беззвучно. Через несколько мгновений Эбнер остановился, вытянул руку, и за буками я увидел гнедого коня, привязанного к молодому деревцу. Конь стоял, широко расставив ноги и опустив голову.
– Конь спит, – сказал Эбнер. – На нем скакали всю ночь. Мы должны найти всадника.
Теперь во мне проснулся живой интерес. Старая история об ограблении предстала передо мной в романтических красках. Разве невиновный человек явился бы сюда тайком, разве скакал бы всю ночь на лошади, а после прятал бы ее в лесу? Больше того – дядя Эбнер сказал, что эта лошадь уже бывала у дома шерифа до сегодняшнего дня. А может, даже до того, как дом сожгли? Ведь она двинулась сперва по старой подъездной дорожке, но всадник повернул ее обратно. Всем нам знакомы такие поразительные примеры лошадиной памяти. Однажды проскакав по какой-то дороге и въехав в определенные ворота, во второй раз лошадь поскачет по той же самой дороге и снова въедет в те же самые ворота.
Затем я вспомнил о старых, более ранних, отпечатках копыт, и мне показалось, что я разгадал загадку. Люди говорили, что шерифа ограбили двое мужчин, и следы подтверждали эти рассказы. Двое мужчин въехали на пастбище верхом; один из следов появился раньше потому, что один грабитель уговорился с другим после встретиться здесь и поехал обратно, а второй чуть позже последовал за ним. Лошадь первого разбойника, несомненно, укрыта глубже в лесу. Почему же они вернулись? Это тоже было яснее ясного – они спрятали добычу и теперь вернулись за ней.
В моей крови забурлила жажда приключений. Мы напали на след грабителей, и им не так-то легко будет от нас ускользнуть. Тот, кто спешился, не мог уйти далеко, ведь мы нашли его еще влажный след; но почему он перешел через ручей и двинулся в сторону сгоревшего дома?
Надо сказать, что дорога, ведущая через холм к дому, пролегала по открытой местности – только дерн, ни единого деревца. Когда мы переправились через ручей и обогнули холм, мы должны были увидеть пешего человека… Но не увидели.
Сидя в седлах, мы осматривали лежащую перед нами ровную землю. За нами остался сгоревший дом, пустой, как моя ладонь, а перед нам были только открытые луга. Кролик и тот не смог бы спрятаться на лугу… Так где же всадник, прискакавший на том загнанном, теперь спящем коне?
Дядя Эбнер тоже озадаченно смотрел на безлюдный пейзаж. Человек не мог раствориться в воздухе; он не мог спрятаться в пучках голубой травы; он не мог пересечь триста акров открытой местности так быстро, чтобы его след
