кто нуждаются в проповедях, редко бывают в настроении их слушать, – сказал мой дядя.
– Эбнер, оставь меня в покое! – воскликнул шериф. – Может, тебе пора ехать дальше?
– Хорошо, но сперва еще немного поговорим. Ты собираешься покинуть наши края. Возможно, я больше никогда тебя не увижу, а мне хотелось бы узнать твое мнение по одному вопросу.
– Ну, в чем там дело?
– А дело в следующем. Ты, по-видимому, очень почтительный сын, поэтому я хотел бы задать вопрос, касающийся сыновней почтительности. Что следует сделать с человеком, который поднял оружие на своего отца?
– Его следовало бы повесить, – ответил Смоллвуд.
– А если бы отец владел тем, что сын ему доверил, и не хотел отдавать это, потому что оно принадлежало другому? – продолжал дядя Эбнер. – Изменило бы дело то, что сыну пришлось встать против отца с оружием в руках, чтобы забрать отданное на хранение?
На лице шерифа отразились сомнение, подозрительность, неуверенность и, как мне показалось, страх.
– Эбнер, – воскликнул он, – я не понимаю, о чем ты говоришь! Может быть, объяснишь?
– Я объясню то, чего ты не понимаешь, когда ты объяснишь то, чего я не понимаю. Почему ты приезжал сюда прошлой ночью и снова приехал сегодня утром? Два посещения отцовской могилы за шесть часов. Я не понимаю, почему ты решил совершить эти две поездки, причем одну за другой.
Некоторое время шериф молчал.
– Откуда ты знаешь, что я был здесь прошлой ночью? – в конце концов спросил он. – Ты видел, как я приезжал, или тебе кто-нибудь рассказал об этом?
– Я тебя не видел, – ответил дядя Эбнер. – И никто не говорил мне, что ты приезжал, но все-таки я знаю.
– Откуда знаешь? – спросил Смоллвуд.
– Сейчас объясню. Сегодня утром я заметил на дороге следы двух лошадей, ведущие в эту сторону; обе лошади свернули на одном и том же перекрестке и обе пришли сюда. Один след был свежим, другой оставлен несколько часов назад – это легко определить на глинистой дороге. Я сравнил два следа с третьим, тянувшимся обратно, и вскоре понял, что все следы оставлены одной и той же лошадью.
Дядя Эбнер помолчал, потом показал вниз, на буковый лес.
– Я скажу больше того: твой конь, спрятанный вон за теми деревьями, загнан и спит. Сейчас ты живешь всего в каких-то двадцати милях отсюда – утреннее путешествие не утомило бы коня настолько, чтобы он заснул стоя. Но две поездки? Но скачка всю ночь? Но путь в шестьдесят миль? Этого бы хватило.
Шериф не повернул головы, но я заметил, как он опустил глаза. Это не ускользнуло и от дяди Эбнера, который продолжил:
– Чуть в стороне отсюда я заметил лежащий в траве лом. Но какое отношение лом имеет к твоим двум поездкам?
Теперь я тоже увидел железный прут. Так вот что тогда блеснуло на солнце!
Шериф расправил плечи, поднял голову и выпрямился. Теперь он стоял с видом человека, который попал в засаду и в отчаянии выходит на открытое место.
– Да, я был здесь прошлой ночью. Это следы моего коня остались на дороге, и это он сейчас привязан в лесу. А в траве лежит мой лом… Ты хочешь знать, зачем я совершил две поездки, зачем я прихватил с собой лом и почему привязал коня в лесу? Что ж, я расскажу тебе, раз уж в тебе нет ни стыда, ни совести и ты полон решимости добиться своего. Ты не сможешь меня понять, Эбнер, потому что у тебя каменное сердце, но я хотел увидеть могилу отца, прежде чем навсегда покину страну. Мне было стыдно встречаться со здешними людьми, поэтому я приехал ночью. Когда я сюда добрался, я увидел, что тяжелая плита над могилой отца осела и привалилась к ограде. Я попытался выровнять ее, но не смог… А что бы ты сделал, Эбнер, на моем месте – уехал и оставил могилу своего отца в руинах? А, неважно, что бы сделал ты! Я же вернулся за двадцать миль, взял лом и приехал снова, чтобы поднять и выровнять могильный камень, прежде чем попрощаться с отцовской могилой навсегда… А теперь, может быть, ты поедешь дальше и позволишь мне закончить работу и уйти?
– Смоллвуд, – после паузы сказал дядя Эбнер, – откуда ты знаешь, что твой дом ограбили перед тем, как поджечь? Может быть, казна графства сгорела вместе с домом?
– Я скажу, откуда я это знаю, Эбнер. Все деньги лежали в моих седельных сумках из оленьей кожи, а сумки я спрятал под подушкой. Когда я проснулся ночью, в доме было темно и полно дыма. Я вскочил, схватил одежду, лежавшую на стуле у кровати, и побежал вниз; но сначала я пошарил под подушкой в поисках седельных сумок – их там не было.
– Но, Смоллвуд, как ты можешь быть уверен, что деньги вытащили из твоих сумок, если сумок ты не нашел?
– Вообще-то нашел, – ответил шериф. – Я вернулся в дом, схватил их и вынес наружу, но они были пусты.
– Это был смелый поступок, Смоллвуд, – сказал дядя Эбнер, – вернуться в горящий дом, полный дыма и тьмы. На это у тебя были всего мгновения.
– Что правда, то правда, Эбнер. У меня были всего мгновения, а потом дом превратился в дымящиеся руины. Но деньги оставались на моем попечении, Эбнер, а что значит жизнь человека в сравнении с его долгом!
Я увидел, как дядя Эбнер выпрямился в седле, и услышал, как его ноги заскрежетали по железу стремян.
– А теперь, Смоллвуд, – сказал он, и в его голосе прозвучала угроза, – не поведаешь ли ты, как тебе удалось войти в дом, где было темно и полно дыма, и так быстро – в одно мгновение – найти пустые седельные сумки, если только ты не знал точно, где они лежат?
Я видел, что вопрос Эбнера пронзил этого человека насквозь, как муху – иглой. И, подобно мухе, шериф затрепетал.
– Смоллвуд, – продолжал дядя Эбнер, – ты вор, лицемер и лжец! И, как все лжецы, ты выдал себя! Ты не только украл эти деньги, но и пытался сделать своего отца соучастником кражи, спрятав деньги в доме умершего. И сам покойный отец восстал против тебя! Когда ты пришел сюда прошлой ночью, чтобы забрать деньги, ты обнаружил, что плита на могиле осела и застряла в известняковой ограде. Поднять плиту ты не смог, поэтому вернулся за ломом… Но кто знает, ворюга, какое влияние, даже будучи мертвым, справедливый человек оказывает на божественное провидение! Я пришел вовремя, чтобы помочь твоему отцу удержать свой последний дом – и выступить против его сына с оружием в руках!
Я увидел,
