красота этого полёта.
Вместе с тем, как тело приходило в норму и успокаивались рефлексы, в нём крепло и ощущение того, что прыгать надо было в Вене. Самый подходящий был момент.
Сомнительные развлечения с сомнительным вампиром, после второй серии которых случился Нью-Йорк, и многое перестало быть важным.
Теперь же даже острое понимание собственной несвободы и того, что самим фактом своего присутствия связывает Зейна, лишая любой свободы решений и действий, не могли заставить его подойти к краю.
Если опереться ладонями на широкие каменные перила и приподняться на цыпочки, и без того великолепный вид превратится в восхитительный, а ощущение полёта возникнет и так.
Единственное, о чем Дэн старался не думать, так это о моменте, в который, твёрдо стоя на земле, — или, может быть, даже чуть ниже? — начал бояться высоты.
Прошлой ночью Зейн пришёл так поздно, что определение «рано» подошло бы куда лучше. Весёлый, злой, в перепачканной настолько, что её оказалось проще выбросить, одежде. Увидев его таким, Дэн замер между гостиной, в которой ждал, и ведущей на второй этаж лестницей, по обыкновению ни о чем не спрашивая, но невольно залюбовавшись.
Впервые с тех пор, как они так плохо, подло и гадко расстались, в нём было столько жизни, что, казалось, ею можно было надышаться впрок, что-то переломить и исправить в себе самом, если соприкоснуться теснее.
Очевидно, Зейн понял его как-то по-своему, потому что остановился ненадолго, рассматривая, после провёл кончиками пальцев по тёплой щеке.
— Всё хорошо, никакой катастрофы. Ложись спать.
Следующим вечером он ушёл раньше, чем задремавший в кресле в библиотеке Дэн успел очнуться, и, провожая взглядом последние всполохи догорающего, слишком яркого для середины осени заката, он впервые задавался бессмысленными вопросами: куда? Зачем? Когда он вернётся и вернётся ли вообще?
Последнее представлялось особенно удивительным, и вместе с тем, убийственно естественным.
Запоздалый страх, жгучий, отчаянный, заставляющий едва ли не скулить в подушку наедине с собой, когда точно некому услышать.
Фаза немого холодного отчаяния сменилась смирением — не с тем, что мир перевернулся и больше его прежнего не увидеть никогда, но с собственной привязанностью.
То ли на фоне личных злоключений, то ли в силу сложившихся для них обоих и связавших их друг с другом обстоятельств, то ли вследствии поразительно будничной правды о том, что Зейна может не быть, он оказался готов признаться самому себе, что всего вместе оказалось слишком.
Сверхчеловеческое терпение, сверхчеловеческая выдержка, физическая подготовка на грани человеческих возможностей, — всё это требовалось от волков по определению. Тем более, от волков молодых, талантливых и желающих работать в одиночку, без группы.
Всего этого оказалось так поразительно мало. Дико, выматывающе, вплоть до неуместных беспомощных слез недостаточно.
В те короткие периоды, когда они оба бодрствовали и Зейн был дома, за ним хотелось ходить следом. Молча таскаться по квартире или сидеть рядом, не мешая, но и не давая себе усомниться в том, что он вернулся, он есть, и учтёт всё случившееся в степени, необходимой для того, чтобы оно не повторилось никогда.
Как ни странно, даже после этоговсегоЗейн его не ненавидел. Не смотрел даже с тенью того презрения, которым окатывала Эрика. Не отстранялся, не ставил на место парой вежливых, но ничего не значащих фраз. Напротив, всякий раз, когда Дэн решался заговорить первым или сделать любой другой крошечный шаг навстречу, в ответ он получал два.
Больше месяца минуло с тех пор, как он, вернувшись сюда не по собственной воле, мечтал только о том, чтобы забиться в угол потемней. Этого времени с лихвой хватало, чтобы признать ещё один удивительный, факт: ему было здесь безобразно, незаслуженно хорошо. И Зейн не избегал его из брезгливости, что представлялось естественным в начале, но давал неограниченный временной лимит и невероятный для их анамнеза кредит доверия. Привыкнуть, успокоиться, банально отъесться и примириться с мыслью о том, что это навсегда.
Понимая умом, что это не так, и всё может закончиться в любой момент, Дэн ничего не мог поделать с дурным, заходящимся от благодарности сердцем.
Этой благодарности и верности было достаточно, чтобы просто безоговорочно ему верить.
И всё же случались моменты, когда собственная беспомощность почти убивала, высасывала силы настолько, что их не оставалось даже для того, чтобы улыбаться ему, когда он возвращался.
Снаружи что-то происходило. Нечто такое, во что Зейн оказался втянут глубоко и основательно, и пресловутые гримолки, хотеть посмотреть на которых Дэн себе строго-настрого запретил, были лишь малой, возможно даже не особенно значимой частью ситуации.
Он не мог и не должен был иметь ко всему этому отношения по той же простой и понятной логике, по которой преодолевшему двенадцать непростых шагов алкоголику не следовало ходить в бар. Если его увидят в городе, плохо будет всем, начиная с Зейна и заканчивая Кэт.
Абсолютно неоправданный риск, непозволительная роскошь.
Всё, что он мог, — сидеть дома и ждать, глупо и безосновательно надеясь, что, если потребуется, найдётся кому прикрыть Зейну спину.
Небо над городом сделалось чёрным, подсветилось множеством разноцветных огней, и Дэн плотнее запахнул толстовку, не спеша уходить.
Он сам установил для себя правило: не звонить Зейну ни при каких обстоятельствах, за исключением, разве что, пожара или штурма, но сегодня набрать его номер хотелось непреодолимо.
С раздражающей смесью тоски и злости на себя Дэн подумал, что нужно уже, наконец, заняться чем-то глобально. Возможно, при хорошем раскладе удастся договориться о том, чтобы пользоваться интернетом хотя бы в присутствии хозяина дома.
Зейн, конечно же, и так этого не запрещал, и не запароленный компьютер в кабинете оставался в открытом для него доступе в любое время суток, но они молчаливо сошлись на том, что ничто, способное вызвать обеспокоенность Смотрящей, даже в тайне делаться не должно.
Звонок в дверь оказался настолько оглушающая резким, что Дэн вздрогнул и инстинктивно отступил обратно в квартиру.
Даже стараясь не мозолить глаза и не раздражать, лишний раз попадаясь на пути, он прекрасно видел, что чудом спасшийся Зейн не принимал гостей. Телефон не разрывался от звонков желающих справиться о его самочувствии и числе неизбежных проблем. Мало кто хотел мараться о связь с низложенным Смотрящим, чья окутанная ореолом таинственности и опасности репутация внезапно оказалась бесполезной. Исключением стал Смотрящий над Новым Орлеаном, о котором Зейн отозвался так скупо, как будто опасался сболтнуть лишнее, но которому очевидно доверял.
— Это вариант на крайний случай для нас обоих. Мастер Роланд о тебе знает, он… В меру терпим к волкам.
Это было настолько необычно и сулило
