у вас здесь вчера за происшествие было? Драка?
Его взгляд скользнул по лицам мужиков-ремонтников, которые тут же засуетились, пытаясь сделать вид, что яростно заняты починкой кривой двери.
Сердце у меня упало куда-то сапоги. Проверка. Отстранён.
Гриша…
Это он руку приложил к отстранению Кирилла? А сейчас его самого арестуют за драку. Вот куда он полез, дурачина? Зачем?
Ремонтники, те самые «умельцы», залихватски бухавшие ещё вчера, теперь напоминали затравленных мышей. Они переглядывались, отводили глаза. Илюха, у которого на лице остался отпечаток Гришиного перстня, начал что-то невнятно бормотать:
– Да мы, товарищ старший лейтенант, ничего не знаем… Драки не было… Разбирались сами, по-соседски…
Они отнекивались, виляли, боялись даже упоминать о Грише. И этот страх был красноречивее любых показаний. Они понимали: раз человека в погонах так просто убрали после стычки с городским, то этот городской – сила, с которой шутки плохи. Простому смертному и вовсе несдобровать.
Новый участковый, Орлов, выслушал их лепет с каменным лицом. Он был не дурак, видел этот всеобщий, немой ужас перед не названным вслух именем. Его взгляд снова медленно обвёл всех нас, задерживаясь на испуганных лицах ремонтников, на моих, вероятно, побелевших щеках.
– Ясно, – произнёс он наконец, и в его голосе послышалась лёгкая, холодная усмешка. Он всё понял. Понял, что здесь есть кого бояться. И, кажется, это его вполне устраивало. – Главное, чтоб порядок был. Нарушений больше нет?
– Нет-нет! – закивали все хором, включая бригадира Толика, который только что появился из-за угла с озабоченным видом.
Орлов кивнул, развернулся и ушёл к своей машине так же чётко и неспешно, как и появился. Когда "УАЗ" скрылся за поворотом, воцарилась оглушительная тишина, а потом все разом заговорили, зашептались, перебрасываясь испуганными, восхищёнными взглядами.
– Да нахуй надо с ним связываться, – долетели до меня обрывки фраз. – Понятно же, что он – хрен с горы.
Хрен с горы…
С которым я живу и сплю теперь. Навёл мой Гриша шороху. Я почти что первая леди теперь.
Во мне боролись страх и странная, гордая уверенность. Страх от осознания той силы, что была в руках Гриши, и его врагов, что ищут его. А уверенность – оттого, что вся эта сила была теперь на моей стороне.
22. Григорий
От Тоси было глаз не оторвать. Она вся светилась, словно насквозь пронизанная утренним солнцем. В её глазах плескалась такая детская радость, что и я не мог сдержать улыбку, глядя на неё.
Обычно молчаливая, она тараторила без остановки, пока мы ехали с фермы к её дому.
– …и он такой молодой, подтянутый, и говорит: «Марков отстранён, проверка»! А эти алкаши, наши «механики», – она фыркнула, – так перед ним заискивали, слова боялись лишнего сказать, чтобы тебя не разозлить.
Я слушал, ведя машину, и чувствовал, как холодная тяжесть в груди начинает оттаивать. Вместо удивления я почувствовал чёткое, устойчивое удовлетворение.
Значит, Серёга всё же помог.
Не просто помог, он сработал быстро, эффективно и без лишнего шума. Не запугивание, не объяснения, что как делать не нужно, а именно отстранение. Серёга знал, как это делать. Он ударил именно туда, куда нужно – по служебному положению, по тому, что для такого типа, как Кирилл, было важнее денег. По его погонам.
Это значило больше, чем просто устранение локальной проблемы. Это был сигнал. Молчаливый, но развеявший мои сомнения по поводу нашей с ним дружбы.
Серёга не просто выполнил просьбу. Он подтвердил старую истину: свои своих не бросают. Или, по крайней мере, делают вид, когда это выгодно. В данный момент мне было достаточно и этого.
Тося смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными пьянящего обожания. Она считала меня рыцарем, защитившем её честь. Я чувствовал себя неловко от этого, но разубеждать её не стал. Пусть будет так. Пусть я буду её защитником, а она моей феей.
Пребывая в отличном настроении, мы начали готовиться к ярмарке.
Тося, стоя на цыпочках, аккуратно, через воронку, разливала густую, тягучую сгущёнку по стерильным банкам. Она не просто готовила товар на продажу. Она вкладывала в каждую банку частичку своей души, своей земли, своей любви к этому краю.
Потом она взялась за масло. Она лепила из холодного, пахучего жёлтого пласта аккуратные, ровные колобки, а я заворачивал каждый шарик в пергаментную бумагу, и получался такой тёплый, живой свёрточек, в котором чувствовалась забота.
Не удержавшись, подошёл к ней сзади, обнял, прижавшись носом к шее, пахнущей молоком и ванилью. Она махом расслабилась в моих объятиях, её спина доверчиво прижалась к моей груди. И в этот миг меня накрыло с такой силой, от которой перехватило дыхание.
Я хотел этого.
Не просто переждать бурю. Не просто зализать раны в её тихом доме. Я хотел ЭТОГО. Навсегда.
Мысль ударила с ясностью молнии. Я хотел просыпаться каждое утро от запаха Тосиных волос, свежего хлеба, простого быта. Хотел видеть, как её руки, сильные и нежные, лепят эти дурацкие, прекрасные колобки масла. Хотел слушать её счастливый смех, чувствовать, как она кончает вместе со мной.
Я закрыл глаза и представил себе другую жизнь. Не ту, что осталась в городе, с суетой, конкуренцией, предательством.
А эту. С этой женщиной. С этим домом. Я представил, как её живот округлится под моей ладонью. Как она будет ходить по этому двору, тяжёлая, прекрасная, несущая в себе наше дитя. Наше продолжение.
Жениться…
Слово, которое раньше вызывало лишь горькую усмешку после истории с Оксаной, теперь грело изнутри. Не пышная свадьба в городе. А простое, дружное деревенское застолье. Здесь. Чтобы все знали, что она моя, а я её. Чтобы поставить жирную, окончательную точку в прошлом.
Завести кучу ребятишек.
Не одного наследника для бизнес-империи. А именно кучу. Шумных, весёлых, чумазых, загорелых, пахнущих солнцем и травой. Чтобы их босые ноги топали по этим половицам. Чтобы их крики и смех наполняли этот дом. Чтобы учить сына чинить «Тойоту», а дочку доить Милку. Чтобы оставить им в наследство не сомнительные акции и долги, а эту землю, эту любовь, эту честную, простую жизнь.
Тося мягко отстранилась, что-то весело рассказывая мне о завтрашней ярмарке, а потом взялась за флягу с водой, чтобы переставить её ближе к столу.
– Ах! – воскликнула она, хватаясь рукой за поясницу.
Я так размечтался, что не успел среагировать. Когда понял, что случилось, было поздно.
– Что, Тосенька? Что? – засуетился я вокруг неё, усаживая на табуретку.
– Спину сорвала, похоже, – простонала она.
– Какого хрена, Тось? – не сдержался я. – Я же есть? Зачем таскаешь тяжести?
– Да
