уже поставил караульных в парке? – полюбопытствовала Флер.
– Не такой уж он и страшный, – заметил я, мысленно улыбнувшись ее оговорке. Случайно она так или специально? – Еще увидите, он очень высоко поднимется. Тогда на его внешность никто не будет обращать внимания.
– Полицейскому нужны кулачищи побольше, – согласилась Флер. – А с личка не пить молочка, так одна наша приютская нянька говорила, когда Минну Хотльман прижали лицом к утюгу.
Кажется, я делал зелье от ожогов для одной из приютских девушек несколько лет назад. Передал его, отправив Алекса и решив не пугать воспитанниц своим видом.
– Кто это с ней так?
– Наша директриса. Минна училась гладить гродазьен и сожгла его.
Флер говорила об этом настолько спокойно, что я поежился. Неудивительно, что она вся окаменела от страха, когда разбила пузырек и испугалась, что я что-то с ней сделаю за это. Я стиснул челюсти: не хотелось представлять, что можно сделать с директрисой за такое отношение к воспитанницам.
– Тогда понятно, почему вы так испугались, – сказал я. – Да, вспомнил вашу Минну, делал для нее зелье. Надеюсь, с ней все в порядке?
– Да, она выпустилась в прошлом году. Замуж вышла, уехала с мужем на Калимасонское побережье.
– А вы? Хотели бы выйти замуж? – поинтересовался я, и Флер тотчас же покрылась сердитым румянцем и воскликнула:
– За какого-нибудь старого сморчка вроде этого господина Лонгвилла уж точно нет!
– Он богат и известен, – сказал я, и Флер посерьезнела и ответила:
– Этого мне не нужно.
– Чего же вы хотели бы от замужества? – спросил я, понимая, что ступаю на очень зыбкую, опасную территорию.
Возможная семейная жизнь – не то, что ты станешь обсуждать с чудовищем. Даже если живешь с ним под одной крышей, и он платит тебе солидное жалование.
Мелькнула неприятная мысль, что я тоже покупаю девушку. Я щедро плачу, чтобы Флер оставалась рядом со мной и не уходила.
Что поделать, за все в этом мире приходится платить.
– Чтобы меня любили, – ответила Флер печально и просто. – Я не знаю, что это такое. Как это, когда тебя любят, доктор Броуди?
Я вздохнул.
– Не знаю. В юности я никого не любил по-настоящему. А Дейла не любила меня, просто хотела присвоить. Это ведь не любовь, согласитесь.
Флер помолчала. Зелье окончательно успокоилось, я перелил его в большой пузырек и плотно запечатал. Завтра оно уже будет у доктора Маури.
– Я больше не умею любить, – вдруг призналась Флер. – Раньше все было по-другому, до того, как это случилось. Я смотрела на людей и думала, что они добрые. Хоть чуть-чуть, хоть немного, но добрые, и до этой доброты можно дойти. А потом…
Она не договорила. В лабораторию заглянул Алекс и сообщил:
– Доктор Броуди, там старший инспектор Грей… прилег. Пьян!
Глава 7
Старший инспектор и правда забрался на диван в гостиной и раскидался на нем. Пахло от Грея чем-то похожим на ту сивуху, которой на праздники накачивался приютский сторож. Напившись, он делался мечтательным и склонным к философии – разбирался, например, почему у баб там вдоль, а что, если б было поперек? Директриса гоняла его за это, а он в итоге укладывался в сторожке и храпел на всю округу.
– Вот ведь! – возмутилась я. – И еще лезет в таком состоянии в приличный дом!
– Кажется, ему больше некуда лезть, – доктор Броуди двинулся к дивану, и я вдруг поняла, что извивы и перекаты его исполинского тела меня больше не пугают. Завораживают – да, но страха больше не было. Божье чудовище подошел к Грею, вынул из-под мантии ту сухую ветку, которой давеча чуть не придушил старшего инспектора, и в ней блеснул пузырек с нюхательной солью.
Грей фыркнул, сел и прилег снова. Вздохнул так тяжко, словно его, бедного, в карцере неделю продержали.
– А журнашлюхи меня снова… – пробормотал он. – С ног до головы гладью вышили.
Старший инспектор запустил руку во внутренний карман мундира и вынул обрывок “Ежедневного зеркала”. Доктор Броуди убрал нюхательную соль, встряхнул обрывок и прочел:
– Безумные обвинения: полиция пыталась ворваться в дом лорда Чарльза Эшфорда. Вейримар мечется по столице, пытаясь оправдать свое существование, но пока получается плохо. Старший инспектор Грей, гнуснопрославленный, как его называют в Пятнадцатом отделении, сегодня допрашивал дворецкого лорда Эшфорда по подозрению в убийствах девушек по всему городу. Лорд Эшфорд уже подал официальную жалобу в комиссариат и министерство внутренних дел. Известный благотворитель и меценат, чьими стараниями множество горожанок были спасены от самого мучительного и унизительного состояния, возмущен действиями полиции, и любой разумный человек разделяет его возмущение.
Грей гулко икнул, содрогнувшись всем телом.
– Комиссар меня сейчас драл, как кабатчик Спиви свою козу не дерет! Дескать, нечего тут устраивать охоту на ведьм и лезть со своим свиным рылом в порядочные дома! Обязал меня… ик! письменно извиниться перед лордом!
Доктор Броуди понимающе вздохнул, а я невольно задалась вопросом, зачем драть козу. Розгами, как нас наказывала директриса? И Грей тоже получил розог?
– Плохо дело, – произнес Божье чудовище. – Наш преступник теперь затаится. Или вообще отправится в другой регион, почему бы нет? Поедет якобы на курорт, на воды…
Старший инспектор издал хриплый вздох. Сел, спустил ноги с дивана, устало провел ладонями по лицу и мрачно посмотрел в мою сторону.
– И если где-нибудь в глуши убьют очередную поломойку, этого никто и не заметит. Божьей волею помре, так говорят. А газеты наши туда только к зиме дойдут, если их по дороге на подтирку не изведут.
Он с определенной опаской покосился на доктора Броуди и спросил:
– Выпить есть?
– Вам бы лучше сейчас поужинать и принять пару зелий, – понимающе сказал Божье чудовище и пошел в сторону столовой. Грей с тяжелым стоном спустился с дивана и поковылял за ним. Отдав быстрые распоряжения Алексу, доктор Броуди занял свое место за столом, старший инспектор плюхнулся напротив, и я спросила:
– А как лорд Эшфорд спасал бедных горожанок?
Об этом в приюте не рассказывали. Доброту лорда описывали самыми восторженными эпитетами, но вникать в детали нам не полагалось.
– У него ж четыре ткацких фабрики еще от дедов и прадедов, – ответил Грей. – Пристраивает туда бабенок, дает им койку в общежитии. Тем, кто
