права на танец
На следующий день замок с утра напоминал человека, который еще не проснулся, но уже злится.
Слуги бегали быстрее обычного. В коридорах мелькали рулоны ткани, ящики с посудой, вазы, серебро, подсвечники. Даже воздух был другим — не рабочим, а нервным, натянутым, как перед большим визитом.
Я поняла, что что-то готовится, еще до того, как спустилась в верхнюю кухню.
А когда вошла, поняла и второе: готовится не «что-то», а бедствие в красивой обертке.
— Только не говорите, что у нас праздник, — сказала я, глядя на столы, заваленные продуктами.
— Не праздник, — ответила Марта.
— Хуже?
— Прием.
— Я же сказала: хуже.
Рик прыснул.
Яна закатила глаза.
Хоран даже не поднял головы от мяса.
— Сегодня в Арденхолле гости, — продолжила Марта. — Северные дома, два союзных рода, люди герцога Эсвальда и еще несколько тех, кого я бы лично кормила отдельно и без ножей в радиусе десяти шагов.
— Звучит вдохновляюще.
— И будет вдохновляюще, если никто не сорвет подачу.
— Это уже угроза или еще мотивация?
— С тобой одно и то же.
Я подошла к столу и быстро оценила масштаб катастрофы.
Дичь.
Речная рыба.
Фрукты.
Орехи.
Сыры.
Ящики с зеленью.
Тесто уже под полотнами.
Несколько видов муки.
Кувшины с вином.
И отдельно — коробка пряностей, которую, судя по лицу Марты, разрешалось открывать только в дни, когда хозяин замка особенно не в настроении.
— Сколько человек? — спросила я.
— Сорок два в большом зале. Отдельный стол в малой гостиной. И поздняя подача в верхние комнаты.
— Кто умер, что вы все так радуетесь?
— Пока никто, — сухо отозвалась Яна.
— Но надежда жива? — уточнила я.
Рик хмыкнул.
Даже Хоран чуть дернул уголком рта.
Марта ткнула пальцем в доску с записями.
— Ты ведешь горячее на главный стол и десертную часть. И сразу запомни: в большой зал ты не выходишь.
Я подняла голову.
— Это еще почему?
— Потому что я так сказала.
— Это ваш приказ или его?
— Умная стала.
— У меня тяжелая жизнь, приходится развиваться.
Марта посмотрела прямо.
— Его.
Конечно.
Я даже не удивилась.
До полудня кухня гудела так, что думать было некогда.
И это было хорошо.
Когда заняты руки, у головы меньше шансов снова начать разматывать то, что Арден сказал вчера в галерее.
«Мысль о том, что тебя могут забрать, злит меня сильнее, чем должна».
Очень мило.
Очень плохо.
Очень в его духе — сказать что-то такое, от чего внутри потом полдня шумит, и уйти с лицом человека, который всего лишь распорядился подать вино.
Поэтому я резала.
Ставила.
Жарила.
Пробовала.
Отдавала распоряжения младшим, когда Марта не успевала.
Кухня была единственным местом, где все еще можно было жить делом, а не чужими взглядами.
— Соль, — бросила я Рику.
Он поймал банку на лету.
— Командуешь.
— Кто-то же должен спасать это место.
— От нас?
— От глупости.
— Жестоко.
— Зато честно.
Яна, работавшая рядом с пирогами, негромко сказала:
— Ты правда никогда не устаешь говорить?
— Устаю. Но тогда начинаю думать. А это еще опаснее.
Она коротко посмотрела на меня и, к моему удивлению, не стала спорить.
За последние дни между нами все еще не стало легко. Но исчезло главное — открытое желание вцепиться друг другу в горло по любой мелочи.
Наверное, в замке, где вокруг много настоящей опасности, на бытовую злобу просто не остается сил.
Ближе к вечеру началось самое неприятное.
Подготовка не еды. Подготовка вида.
В верхнюю кухню явились две девушки из хозяйственного крыла с ворохом чистых фартуков, лент и даже новым платьем для меня.
Я уставилась на него, как на личное оскорбление.
Темно-синее. Простое, но качественное. Без дешевой пышности, без блеска. С узким лифом, мягкой юбкой и тонкой вышивкой по краю рукавов.
Слишком хорошее для кухарки.
— Это еще зачем? — спросила я.
Одна из девушек замялась.
Вторая ответила без выражения:
— Распоряжение милорда.
— Конечно.
Я взяла платье двумя пальцами.
— И в чем план? Сначала запретить мне выходить в большой зал, а потом прислать одежду, в которой я даже злиться должна красивее?
— Нам велели передать. Все.
— Кто бы сомневался.
Марта подошла сзади и забрала платье из моих рук.
— Переоденешься перед подачей десерта.
— Зачем?
— Потому что ты понесешь его наверх, если потребуется.
— А если не потребуется?
— Тогда вернешься в нем же и перестанешь спорить.
Я скрестила руки.
— Удивительно, как в этом замке все умеют не отвечать прямо.
— Прямо тебе ответит только один человек.
— И это, к сожалению, не делает жизнь лучше.
— А кто говорил, что должна?
Часам к семи в замке уже звучала музыка.
Тихая, далеко, из большого зала.
Струнные.
Что-то плавное, благородное и раздражающе красивое.
Я стояла у стола с десертами и украшала груши тонкой сеткой карамели, а где-то за стенами уже шуршали платья, звенели бокалы, говорили те самые люди, которые днем обсуждают, где удобнее держать женщину, а вечером кланяются друг другу с безупречной вежливостью.
— Никогда не любила приемы, — сказала я.
— Ты на них бывала? — спросил Рик.
— В моем мире были свои варианты.
— И что там?
— Меньше мечей. Больше лжи.
Хоран буркнул:
— Здесь и того, и другого достаточно.
— Вот видишь, — сказала я Рику. — Межмировое сходство.
Когда пришло время переодеваться, я сделала это так, будто шла не в чистое платье, а на казнь.
В маленькой комнате рядом с кухней было тесно, душно и тихо. Я сняла рабочее платье, быстро умылась, привела волосы в порядок и натянула синее.
Оно село неожиданно хорошо.
Слишком хорошо.
Я ненавидела это.
Потому что одежда сразу меняла все. Делала не кухаркой, а женщиной, которую уже можно представить рядом с чужой властью, у чужого стола, в центре чужих взглядов.
Когда я вышла, Яна молча окинула меня взглядом.
Потом сказала:
— Теперь понятно, почему тебя не хотят показывать в зале.
Я нахмурилась.
— Это сейчас что было?
— Констатация.
Рик присвистнул.
— Милорд с ума сошел окончательно.
— Ты сейчас договоришься, — предупредил Хоран.
— А что? Я же шепотом, — беззлобно отозвался Рик.
Марта подошла ближе, поправила складку на рукаве и сказала:
— Волосы
