мгновенно.
Не подошла ближе.
Не выглянула.
Просто замерла у стены, как последняя идиотка, и стала слушать.
Ненавижу подслушивать.
Но уйти уже не смогла.
— Ты не можешь и дальше оттягивать это, — говорила Лиара.
Спокойно.
Мягко.
Как будто убеждала, а не давила.
— Могу, — ответил Арден.
— Нет. Ты прекрасно знаешь, что совет ждет решения.
— Совет слишком много ждет.
— А мой отец — тем более.
— Мне все равно.
Пауза.
Потом Лиара сказала тише:
— А мне нет.
Это было почти искренне.
Почти.
Я закрыла глаза.
Мне не надо было это слышать.
Но теперь уже поздно.
— Арден, — продолжила она, — ты сам понимаешь, что другого выхода нет. Союз нужен. Тебе нужен. Дому нужен. Людям нужен.
Он молчал.
Долго.
Потом спросил:
— А тебе?
— Да.
Снова пауза.
И вот тут почему-то стало хуже всего.
Не потому что он что-то подтвердил.
Потому что не отрицал.
Я стиснула пальцы так, что ногти впились в ладонь.
Ну конечно.
Что тут вообще обсуждать?
Она красива. Знатна. Уместна.
Я — случайность с кухонным ножом и плохим характером.
— Завтра ты дашь ответ, — сказала Лиара.
— Я ничего не обещал.
— Но и не отказал.
— Еще нет.
Эта фраза ударила в сердце нелепо и подло.
Еще нет.
Не отказал.
Оставил дверь открытой.
Для нее.
Для совета.
Для всего того, что правильно, выгодно, уместно.
Я отступила на шаг.
Потом еще на один.
Тихо.
Очень тихо.
И ушла раньше, чем услышала что-нибудь еще.
Потому что достоинство у меня, может, и было потрепанное, но не настолько, чтобы дослушивать до конца.
В комнату я вернулась злая.
Не на него даже.
На себя.
На то, что вообще пошла.
На то, что услышала.
На то, что внутри было так больно, будто мне действительно что-то обещали.
А мне ничего не обещали.
Ни слова.
Ни взгляда.
Ни будущего.
Только слишком опасную честность, к которой я сама зачем-то потянулась.
Я не заметила, когда в какой момент начала плакать.
Не рыдать.
Это было бы проще.
Просто сидела на полу у кровати, прислонившись спиной к матрасу, и слезы текли сами.
Тихо.
Зло.
Беззвучно.
Наверное, от усталости.
От слишком большого количества дней, в которых на меня смотрят, как на проблему.
От мира, где мое тело, мой дар, моя еда и даже мое местоположение уже обсуждаются всеми, кроме меня самой.
И от мужчины, который смотрит так, будто я значу для него больше, чем должна, а потом идет разговаривать о помолвке с другой.
Стук в дверь раздался, когда я уже почти взяла себя в руки.
Я не ответила.
Стук повторился.
Ровный.
Спокойный.
Конечно.
— Уходите, — сказала я.
Дверь все равно открылась.
Арден вошел и сразу остановился.
Я не успела встать.
Не успела стереть следы.
Не успела сделать лицо, которым в этом замке прикрывают слабость.
Он посмотрел на меня.
Сначала на лицо.
Потом на глаза.
Потом на руки, которыми я слишком поздно попыталась вытереть щеки.
И что-то в нем резко, мгновенно изменилось.
— Кто? — спросил он.
Голос был тихим.
Очень тихим.
Но от этого опаснее.
Я даже рассмеялась.
Нервно. Горько.
— Вы сейчас серьезно?
Он сделал шаг ближе.
— Кто тебя довел?
Я подняла голову.
— Не делайте вид, что не понимаете.
Он смотрел.
Молча.
И вот тогда я встала.
Медленно.
На ватных ногах.
— Это правда? — спросила я.
— Что именно?
— Завтра вы объявите помолвку с Лиарой?
Он не ответил сразу.
И этого было достаточно, чтобы у меня внутри все похолодело сильнее, чем от любого его молчания раньше.
— Алина…
— Нет. Просто ответьте.
— Это обсуждается.
Я усмехнулась.
Вот и все.
Вот и правда.
Вот и его знаменитая честность, которую я так ненавидела.
— Отлично, — сказала я. — Тогда поздравляю. Очень удобная невеста. Красивая, правильная, полезная. И кухня у вас будет под рукой. Все продумано.
Он подошел еще ближе.
— Не говори так.
— Как?
— Будто тебе все равно.
Я уставилась на него.
А потом рассмеялась уже по-настоящему.
Тихо.
Безрадостно.
— Вы издеваетесь?
— Нет.
— Тогда это еще хуже.
Я отступила.
— Вы держите меня рядом. Запираете. Приказываете. Смотрите так, будто сами не знаете, где у вас заканчивается контроль и начинается что-то другое. А потом говорите, что помолвка с Лиарой «обсуждается».
Он молчал.
И я, кажется, впервые за все время по-настоящему разозлилась не на ситуацию, а на него.
— Хотите знать, что хуже всего? — сказала я тихо. — Я даже не имею права злиться. Потому что вы мне ничего не обещали.
Он смотрел не мигая.
Слишком пристально.
Слишком больно.
— Ты имеешь право на все, что чувствуешь, — произнес он.
— Не надо.
— Это правда.
— Не надо говорить мне правду, когда вы сами ею пользуетесь как оружием.
Что-то в его лице дернулось.
— Я не хотел…
— А мне уже все равно, чего вы не хотели.
Это было ложью.
Конечно, ложью.
Но мне нужно было хотя бы одно слово, за которое можно спрятаться.
Иначе я бы просто осталась стоять перед ним голой душой.
Он подошел вплотную.
Так близко, что я снова почувствовала его тепло.
Дым.
Ночь.
Мужчину, который всегда пахнул опасностью и чем-то еще, от чего уже поздно было отвыкать.
— Посмотри на меня, — сказал он.
— Нет.
— Алина.
— Нет.
Он поднял руку, но на этот раз не коснулся.
Просто застыл рядом.
В шаге.
В полувдохе.
— Я не обещал ей ничего, — сказал он тихо.
Я все-таки подняла глаза.
— Но можете.
— Могу.
— И это должно меня успокоить?
— Нет.
— Правильно. Не успокаивает.
Он смотрел так, будто сам был на пределе.
И впервые за все время я увидела в нем не власть.
Не контроль.
Не дракона.
Мужчину, которого тоже рвало в разные стороны.
И мне от этого не стало легче.
Только еще больнее.
— Завтра ты не будешь одна на этом обеде, — сказал он.
Я горько усмехнулась.
— Какое великодушие.
— Я серьезно.
— А я устала от вашей серьезности.
— Алина…
— Уходите, Арден.
Он замолчал.
И в этой паузе было все: злость, желание сказать больше, невозможность сделать это сейчас.
— Уходите, — повторила я.
И на этот раз он ушел.
Когда дверь
