Никаких расправ. Никаких арестов. Никаких решений без меня.
— Милорд, — осторожно начал он, — Совет может…
— Может что угодно, — перебил я. — Но пока я жив, печати дома Ардэллов подчиняются мне.
Передашь приказ: любой, кто поднимет оружие на ведьм без моего слова, будет признан мятежником. И ты — мой голос. Понял?
Дэрис кивнул. На секунду, почти незаметно, его взгляд скользнул к Селин, как к слабому месту в броне.
— И ещё, — добавил я. — Морвенна остановить. Не спорить. Не убеждать. Остановить. Любой ценой.
Уголок его рта дернулся. Не улыбка — нервный спазм.
— Любой? — переспросил он.
— Любой, — подтвердил я и ощутил, как внутри поднимается огонь крови — не яростью, а холодной концентрацией. — Это должно выглядеть так, будто замок всё ещё слушает короля.
Дэрис коротко наклонил голову и исчез за дверью так быстро, будто боялся, что ещё один мой вдох изменит приказ.
Я вернулся к постели. Опустился рядом. Не касаясь Селин, только держась за край одеяла, как за границу, которую нельзя пересечь. Связь пульсировала тонко и ровно, но я чувствовал: это ровность натянута. На чужой воле. На моей.
Время стало вязким. Замок за стенами жил иначе: шаги, которые то приближались, то уходили; короткие обрывки голосов; глухие хлопки дверей. Слишком много движения.
Один из лекарей подошёл ближе, осторожно, как к зверю.
— Милорд… ей лучше не слышать громких звуков. Связь… реагирует.
— Она реагирует на ложь, — сказал я и даже не понял, откуда во мне это. — Не на звуки.
Лекарь отступил.
Селин пошевелилась, губы дрогнули. Я наклонился ближе, пытаясь уловить слова, но это был только сон. Только боль, которая ищет выход.
Я заставил себя выдохнуть медленно.
Если Совет попробует действовать, пока я здесь…
Если Морвенн решит, что может говорить за меня…
Если Лайриса уже расставляет свои фигуры…
Я не закончил мысль. Она была слишком опасной, чтобы произносить её даже про себя.
Прошло, наверное, с четверть часа. Может меньше. В таком состоянии время всегда врёт.
За дверью мелькнули новые шаги — быстрые. Но не панические. Еще нет.
Я поднял голову.
Дэрис не вернулся.
Это было плохим знаком.
Еще через несколько минут послышались голоса — ближе. Короткие команды. Металл. Стража. Не та, что стоит на посту. Та, что идет исполнять.
Селин вздрогнула, и я понял: её тело услышало угрозу раньше уха.
Я встал — всего на два шага. Этого оказалось достаточно. Селин застонала, и я замер, понимая: дальше нельзя. Ещё шаг, и я сам оторву ее от жизни.
Стук в дверь прозвучал резко, без церемоний.
— Милорд! — голос был чужой, молодой, сбитый. — Милорд, срочно!
Я открыл. На пороге стоял стражник — лицо белое, как мел, глаза расширены так, будто он увидел смерть в коридоре, и та пошла за ним.
— Где Дэрис? — спросил я.
Стражник сглотнул.
— Он… он пытался остановить, милорд. Но… печати… Морвенн… Совет…
Он захлебнулся словами, словно язык не успевал за тем, что видел.
— Говори, — приказал я тихо. Так тихо, что даже он понял: это хуже крика.
— Они повели ведьм, милорд.
У меня внутри что-то оборвалось, и связь на секунду повторила это — тонким, пустым провалом.
— Куда? — спросил я.
Стражник выдохнул, будто слова жгли ему горло.
— На внутренний двор… к кострам. Они сказали: очищение. Для порядка. Совет объявил, что вы временно отстранены. Что вы… — он замялся, — что вы больше не можете принимать решения.
Я медленно выдохнул.
Связь дёрнулась. Селин тихо застонала за моей спиной, будто услышала это раньше меня.
— Они действуют без вас, — закончил он. — И очень спешат.
Слова повисли в воздухе, как приговор, который еще не произнесен до конца.
Я обернулся к постели.
Селин лежала, не зная, что её сделали ставкой.
А меня уже решили заменить.
Глава 28 Цена слова
Стражник всё ещё стоял у двери, будто не решался уйти без приказа. В его глазах было то самое: желание выжить и понимание, что выживание сейчас зависит не от меча, а от того, чью сторону выберет камень под ногами.
— Сколько? — спросил я.
Он моргнул.
— Что?
— Сколько ведьм уже вывели.
— Почти всех, милорд. Остальных тащат. Они… сопротивляются.
Слово «сопротивляются» было слишком слабым. Я понял это даже не по голосу, по тому, как у него дрогнула челюсть, как он сжал пальцы у пояса, будто хотел удержать ими разваливающийся мир.
Я шагнул к окну — не ради вида, ради воздуха. Но и воздух в этом замке больше не был моим.
Под подошвой едва заметно дрогнула каменная плита. Как будто где-то внизу кто-то ударил по основанию замка ладонью.
Я замер.
Следующий толчок был чуть сильнее — легкий, но отчетливый. Вибрация прошла по стене и ушла в кровать. Туда, где лежала Селин.
Связь дёрнулась не болью, а предупреждением. Как натянутая струна.
Стражник тоже почувствовал. Его взгляд метнулся к полу, потом ко мне.
— Милорд…
— Тише, — сказал я.
Камень отозвался еще раз увереннее. С потолка посыпалась пыль. Где-то в глубине замка звякнуло стекло — тонко, нервно.
Я не видел внутренний двор. Не видел костры. Но замок говорил со мной на языке, который я знал с детства: если камень дрожит, значит, кто-то поднимает силу, которую нельзя оставлять без ответа.
Я подошёл к постели и положил ладонь Селин на лоб. Холодная. Слишком холодная для живой. Её дыхание было неглубоким, рваным. Будто она держалась не за тело, а за нить между нами.
Я убрал руку и повернулся к стражнику.
— Ты пойдешь вниз, — произнес я спокойно. — Сейчас. Узнаешь, что происходит. Кто поднял землю.
— Милорд, вас…
— Быстро, — оборвал я.
Он хотел возразить, я видел. Пытался сказать: «вам нельзя», «вам запрещено», «Совет отстранил». Но запреты работают только там, где люди боятся бумаги больше, чем смерти.
А здесь смерть уже стояла у ворот.
Стражник кивнул и исчез за дверью.
Селин лежала рядом, и её присутствие было тяжелым, как приговор. Она не открывала глаз, но связь была живой. Она тянула меня к ней, держала на месте, привязывала. Не слабостью — зависимостью.
Тишина длилась недолго. Камень отозвался снова, как будто проверяя, понял ли я.
— Ты слышишь? — спросил я у неё тихо, зная, что она не ответит. — Или это слышат через тебя?
Её губы дрогнули. Не вздох. Отголосок.
Я смотрел на неё и думал не о ведьмах.
О слове.
Я дал его.
Не Совету. Им.
И теперь мне выставляли счёт.
Вода в кувшине дрогнула, пошла мелкой рябью. Я оперся ладонью о край стола,
