запечатан. Отступать было некуда. Но до исполнения оставались считанные минуты. И я будто нарочно тянул время — сам не знаю, сознательно или нет. Я отдалял тот миг, когда её глаза станут стеклянными, когда жизнь окончательно уйдёт из этого красивого тела.
Мы сели за стол. Я заметил, что Ева ела без особого энтузиазма.
— Не любишь севиче? — спросил я.
Она словно растерялась, потом неловко улыбнулась.
— Никогда раньше не пробовала, — призналась она. — Странный вкус... будто море само плещется на языке.
— Странный? — я вскинул бровь. Мне и в голову не пришло, что американская девчонка вроде неё могла не быть поклонницей мексиканской кухни. Я просто заказал то, что считал достойным ужина перед смертью. — Наверное, надо было спросить тебя, что бы ты сама выбрала. Что бы ты хотела?
Евагелина вновь улыбнулась — открыто, по-доброму:
— Такос аль пастор.
— Чего? — вот тут я здорово удивился.
— Такос аль пастор, — повторила она, смеясь. — Свинина, ананас, много специй... Это вкус моего детства.
— Это... же вроде такая уличная еда? — припомнил я.
— Это самое настоящее сокровище! — она рассмеялась ещё громче. — Ты не пробовал настоящих такос, если не ел их на закате, сидя на пляже и глядя на заходящее солнце. Я всегда брала себе так парочку такос с собой в ларьке, а затем шла на Венис Бич и ела в одиночестве, наслаждаясь каждым кусочком и думая об отце…
— Об отце?
Евангелина тут же перестала смеяться и потупила взгляд:
— Я о нём почти ничего не знаю, даже имени. Всё, что мне рассказала мама, что мой отец был мексиканцем. И с тех пор я загорелась побольше узнать о Мексике, о мексиканской культуре…
— И потому выучила испанский? — догадался я, разглядывая её поникшие ресницы.
— Sí, — слабая улыбка вновь мелькнула на лице Евангелины. — Мне хотелось, чтобы при встрече мы смогли с ним поговорить. Жаль только, что встреча эта так и не состоялась…
Повисла пауза. Я счёл необходимым сказать хоть что-то:
— Мне жаль. Отец — важный человек для ребёнка. По крайней мере, для меня так было.
— Для меня тоже, — согласилась Эва. — Хотя у меня никогда не было отца. Но я воображала, что он всегда присутствует рядом со мной. Возможно, он вообще давно уже умер, а мама просто побоялась сказать мне правду. И придумала такую легенду, видя, как мне нравятся испанские песни. Может, он даже не был мексиканцем, — она горько усмехнулась.
— Ты и правда не похожа на мексиканку, — осторожно заметил я.
— Я похожа на маму. Практически копия с неё. Те же волосы, те же глаза, — говоря о маме, Евангелина улыбалась, но улыбка её была пронизана печалью.
И у меня что-то заныло слева под рёбрами. Когда-то я пожалел Фриду, чей отец был алкоголиком, а мать едва сводила концы с концами, чтобы накормить и обстирать шестерых детей. Узнав о такой участи бедной девушки, я не сумел пройти мимо, но тогда я был моложе, жалостливее. Сейчас рассказ Эвы слушал уже совершенно другой Алехандро Герреро. Не мальчишка, только-только вернувшийся обратно в Мексику после длительного обучения в США, а мужчина, которому в скором времени предстоит принять la corona и с честью именоваться Иудой.
Я очерствел. Моё сердце давно выжжено, а душа покрылась чёрным пеплом. Я больше не питал иллюзий, что на смерть и муки обречены лишь те, кто это заслужил. Земная жизнь гораздо, гораздо жёстче и несправедливей. Я уже давно знал, что всех не спасти, а дабы спасти хотя бы тех, что остался, и тех, чьи души всё ещё мечутся в агонии после жестокой расправы, порой необходимо жертвовать другими. Такими, как Евангелина — чистыми, безвинными, почти как земной ангел…
— А ты, наверное, копия своего отца? — прерывала она поток моих мыслей и натянуто улыбнулась.
— Характером, — осторожно ответил я. — Мой отец был человеком обширных и современных взглядов. Он желал идти в ногу со временем, но и не забывал о наших традициях. Он был уверен, что перемен не избежать, даже в нашей довольно архаичной системе, но это не плохо, а хорошо. Familia de la Sangre должна смотреть в будущее для нашего же процветания, и для процветания простого народа, о котором отец никогда не забывал. А внешностью я скорее похож на маму.
Я уставился взглядом в так и недоеденный севиче и добавил, чтобы поскорее сменить тему:
— Я могу сказать повару, чтобы он приготовил для тебя такос со свининой и ананасами, как ты любишь…
— Не стоит, — прервала Евангелина. — Всё и так хорошо. А для такос нужна другая атмосфера, — она примирительно улыбнулась. — Я бы сама приготовила, если бы могла. Знаешь, со свежей сальсой и кучей кинзы... Я умею готовить мексиканскую еду.
Я невольно улыбнулся, не скрывая удивления.
Всё это было таким нереальным. В другой жизни, при других обстоятельствах я бы без колебаний отвёл Евангелину на кухню и разрешил приготовить эти её сказочные такосы. А потом съел бы их вместе с ней, запивая холодной текилой…
Но в этой жизни Евангелина не встретит даже завтрашнего солнца. И никакие такосы ей уже не приготовить.
— Почему ты вдруг помрачнел? — спросила она.
Я и сам не понял, как лицо моё изменилось. Ответил просто:
— Тебе кажется, mija. Раньше я думал, что ты певица, а теперь выясняется, что ты ещё и кулинар.
— Готовлю я лучше, чем пою, — беззлобно усмехнулась она.
— Но поёшь ты хорошо, — вырвалось у меня.
Она замерла, будто не веря своим ушам. Потом, чуть дрожащим голосом, спросила:
— Ты сыграешь мне ещё?
Я задумался, перебирая в голове разные отговорки, но потом кивнул.
Севиче мы так и оставили на тарелках. Вернулись в каюту. Я придвинул кресло для Эвы. Сел за пианино. Теперь мы не смотрели друг другу в глаза. Она была справа от меня — тихая, настороженная. Я видел, как она следит за моими руками.
— Что бы ты хотела услышать? — спросил я.
— Всё, что ты сам выберешь, — ответила она, словно боясь навязать мне свою волю.
Я подумал немного и наугад взял аккорды.
— Знаешь эту песню?
Музыка мягко заструилась в тишине. Евангелина вслушалась и через несколько секунд узнала:
— «Corazón Espinado».
— Угадала. Помнишь слова?
— Хочешь, чтобы я подпела? — спросила она, чуть улыбаясь.
Я понял, почему её голос дрогнул. Она боялась.
— Только если хочешь сама.
И неожиданно для меня, она запела:
— Esa mujer me está matando
Me ha espinado el corazón,
Por más que trato de olvidarla
Mi alma no da razón.
¡Ay, corazón espinado!
(Та женщина меня убивает
Она пронзила
