платить дань Чёрному Иуде.
Знаю, в её голове это звучало как «мафия». Она и сказала это вслух:
— Проще говоря, вы — мафия.
— Нет, niña. Мы не мафия. Мафия для гринго. Для нас это Кровь. Либо ты её часть, либо ты просто пылинка под подошвой. Мы — закон для мафии.
Она стиснула зубы.
— А похищать людей — входит в ваши традиции?
— Вынужденная мера, — спокойно ответил я. — Ты не знаешь наших законов. И тебе не судить нас.
— Но ведь это вы собираетесь меня убить! Кому ещё судить вас, если не мне?!
Её голос дрожал — от ярости, от боли, от страха. И в этом было что-то дикое, красивое.
Странное чувство. Её сопротивление — словно дикий мёд: горький, густой, затягивающий. И пусть в ней опасности меньше, чем в лающем щенке, я любил смотреть, как она трепещет, будто мотылёк, бьющийся в стекло.
Не совладав с собой, я провёл пальцами по её волосам. Запретный плод так сладок. А может быть, именно в этом и состоял мой самый страшный грех.
Брат приказал не трогать её. Но он же велел исполнять её желания... если они не навредят картелю. А может, она и не против. Не отстранилась. Только взглянула украдкой…
Я убрал руку.
— Послушай, Евангелина, — я заговорил быстрее, чувствуя, как накаляется воздух вокруг нас, — даже у самых прочных стен есть трещины. И, поверь, я знаю, чего ты хочешь на самом деле.
Она замерла, вцепившись в мои слова, как в спасательный круг. Я снова коснулся её волос. И снова не встретил сопротивления.
— Есть пути выбраться отсюда живой. Есть двери, niña. Вопрос только в том, какую цену ты готова заплатить.
— Я?.. — она смотрела на меня, будто не веря своим ушам.
— Вряд ли за тебя кто-то другой заплатит.
— У меня есть только мама. Но у неё нет денег. Для других я ничего не стою.
— Ошибаешься, — прошептал ей в губы. — Для меня ты стоишь. Больше, чем думаешь.
Её взгляд обострился, как лезвия ножей. Маленькая львица. Моя львица.
— Разве Алехандро не велел тебе только исполнять мои просьбы? — прошептала она, почти не дыша.
— Попроси как следует, muñeca. И я, может быть, не устою.
Наше дыхание слилось. Я зарывался ладонью в её волосы, другой рукой коснулся щеки, чувствуя, как Эва вся дрожит.
— Iudas ve, Iudas da. Иуда видит. Иуда даёт. Тебе нужно лишь сделать выбор, niña. Просто скажи «да», и я открою тебе двери, из которых ты выйдешь живой. А не скажешь — затеряешься среди подношений Чёрного Иуды, как многие до тебя.
Глава 25. Алехандро
— Убери от неё руки.
Едва мой голос разорвал глухую тишину каюты, Себастьян отпрянул от девушки, как от удара, чуть не свалившись с края кровати. Вот же сabrón — всё-таки намеревался добиться своего. Зацепила его эта девчонка, слишком зацепила. Приди я на полминуты позже, и Себастьян уже бы залез к ней в трусы.
— Carajo, hermano, с ума сошёл?! — пробормотал он, силясь скрыть испуг под маской раздражения. — Я ничего не делал!
Я прищурился, глядя на него сквозь медленное пламя злости:
— Не делал? Что же в таком случае бесишься? Значит, есть причина. Ты нарушил мой приказ, Heredero.
— Ошибаешься, — прохрипел он, поправляя сбившуюся рубашку и натягивая на лицо прежнее самодовольство. — Я ничего не нарушал.
— Я поручил тебе заботиться о ней, а не пытаться её подмять под себя, — произнёс я спокойно, но голос мой был натянут, как струна перед разрывом.
Евангелина замерла, сидя на краю кровати, внимательно следя за каждым нашим словом. Она понимала наш разговор. Поэтому каждую фразу приходилось взвешивать так, будто любое слово начинено порохом.
И всё равно Евангелина не могла уловить весь подтекст.
— Alejandro... — Себастьян втянул воздух сквозь зубы. — Какая, к чёрту, разница? Ты же сам сказал…
Я оборвал его жестом, медленно шагнул к нему, давя одним только взглядом:
— Разница всегда есть, — сказал я тихо. — Особенно в том, что будет после.
Мои слова предназначались для брата. Только для него. Он понимал, что на самом деле я имею в виду. Евангелина напряглась, словно чувствуя, что между строчек звучит приговор, но не способная сложить его в ясные слова.
Себастьян коротко вскинул подбородок, но больше не стал спорить.
Я перевёл взгляд на Евангелину и спросил:
— Можешь идти?
На её шее дрогнула жилка.
— Смотря куда, — ответила она с лёгкой хрипотцой в голосе.
— Ко мне в каюту.
Она бросила короткий взгляд на Себастьяна, словно ожидая какой-то поддержки, какой-то подсказки, но он стоял молча, хмурый и злой.
Собравшись, Евангелина медленно спустила ноги на пол, выпрямилась. Я протянул ей руку. Она колебалась, потом вложила свою ладонь в мою.
Когда я уже увёл её за собой, Себастьян, не в силах сдержать себя, швырнул в спину ехидный вопрос:
— И что ты собираешься с ней делать, hermano?
Я остановился лишь на мгновение. Не обернулся. Но ответил:
— Поужинаем напоследок, — я произнёс это спокойно, как будто говорил о самых рядовых вещах.
Но брат всё понял. Ему этого было достаточно.
Я повёл Евангелину за собой по узкому коридору, где стены пахли сырым деревом и дымом крепких сигар. Она шла чуть впереди, её тонкая спина выдавала напряжение.
Чувствовала ли она опасность?.. Понимала ли, что идёт не просто в другую комнату, а прямо на алтарь к Чёрном Иуде?..
Я смотрел на неё, и во мне снова началась кровопролитная война.
Да, решение было принято. Да, тянуть было нельзя.
Но внутри что-то сопротивлялось, норовя сорваться с цепи.
Евангелина — никто. Она работала на моего злейшего врага.
Но сама... она не сделала ничего плохого. Чистая. Невинная. Живая. У неё было право на жизнь. Но я мог дать ей только наказание.
Жизнью.
Или отпущение.
Смертью.
Однако жизнь порой куда страшнее смерти, если это жизнь в неволе, взаперти, в клетке.
Iudas ve, Iudas da. Иуда видит. Иуда даёт…
Я машинально коснулся рукояти кинжала на поясе. Сегодня я должен был быть и судьёй, и палачом. Сам. Без посредников.
— Проходи, — я открыл дверь перед Евангелиной.
Она вошла. В комнате уже был накрыт стол: горячие лепёшки, дымящееся мясо, острые пряности, бутылка красного вина, открытая и дышащая густым ароматом. Как будто это был просто ужин. Обычный вечер за разговорами и шутками.
Но над этим ужином уже нависла тень.
Тень прощания.
Глава 26. Евангелина
Передо мной снова раскинулась каюта Алехандро — уже знакомая, но теперь
