моё сердце шипом
Как бы я ни пытался забыть её
Моя душа не находит не может понять
Ай, моё израненное сердце! )
Её голос был простым, безыскусным — но в нём звучала душа. Настоящая, живая. Душа моего народа. И я, аккомпанируя ей, вдруг вспомнил, как давно не играл для кого-то.
Фрида любила слушать мою игру. Но она обожала не музыку — она обожала меня. А вот Евангелина просто слушала и пела, в унисон с мелодией, которую я наигрывал. Она вкладывала сердце в эту песню, а не покорить сердце музыканта.
Мы допели куплет, и я едва удержался, чтобы снова не начать сначала. Остановил пальцы.
Время пришло.
Время всегда приходит. И всегда убивает всё живое.
Я почувствовал в руках тонкий холод металла. Или этот холод шёл изнутри меня?
— Где ты научился играть? — спросила Эва.
— Моя mamá меня учила, — ответил я.
— Она... ещё жива?
Я покачал головой.
— Мне очень жаль, Алехандро.
Я резко повернулся к ней. Она поймала мой взгляд и не отвела глаз. Я знал: эти слова не были ложью. И оттого было только хуже. Только больнее. Словно ледяной панцирь давал трещину, а я не имел права этого допустить.
— Идём, — коротко бросил я и встал.
— Куда? — Евангелина удивлённо подняла глаза.
— Подышать свежим воздухом, — буркнул я.
Она послушно последовала за мной. Я пропустил её вперёд, по пути убедившись, что кинжал удобно закреплён на поясе. Всё шло по плану. Почти идеально.
Евангелина вышла на террасу. Я тихо подошёл сзади. Она не обернулась. Но по напряжённой линии её плеч я понял — она чувствует моё приближение. Её лицо было обращено к небу. К звёздам, таким же равнодушным, как окружающая их чернота.
Я извлёк кинжал. Лезвие легло в ладонь.
Один удар. Одно движение — и всё закончится.
Пуля подошла бы тоже, claro. Но клинок был чище. А Евангелина заслуживала чистую смерть.
— Здесь так тихо, — проговорила она. — Мне всегда не хватало тишины... В колледже, в Нью-Йорке, всегда было шумно. Люди, беготня, крики.
Я молчал. Холод оружия начинал прожигать мне ладонь.
Не знаю зачем, но я протянул руку вперёд и обнял Эву за талию. Её тело вздрогнуло, но она всё ещё не оборачивалась.
Я ловко перехватил кинжал, готовясь к удару.
— Я всегда мечтала увидеть Мексику, — сказала она, чуть наклоняя голову. — Наверное, только поэтому я поехала в отпуск с Терри Мартинес. А, по-хорошему, я должна была остаться с мамой... Она, наверное, сейчас сходит с ума, не зная, где я.
Я встал вплотную. Теперь Евангелина упиралась спиной мне в грудь. Я обнимал её тело одной рукой, в другой был клинок.
— Может, Мартинес будет тебя искать? — спросил я неведомо зачем.
Её плечи дрогнули.
— Нет, — выдохнула она. — Никто не будет. Только mamá.
Она закрыла глаза. В лунном свете я увидел, как по её щеке скользнула тонкая прозрачная слеза.
— Можешь... сделать для меня кое-что? — шепнула она.
— Todo lo que quieras, mija, (* — «Всё, что пожелаешь, милая», прим. авт.) — прошептал я в ответ.
— Пообещай, что найдёшь мою маму и всё скажешь ей. Её зовут Сабрина Райт. Я — всё, что у неё есть в жизни. Но я не хочу, чтобы мама остаток своей жизни провела в неведении. Она должна узнать. Пожалуйста, сделай хотя бы это для меня, Алехандро.
— Обещаю.
Я склонился к её виску, вдыхая аромат белокурых волос. Лёгкий ветер принёс его мне, и я пил его, будто через минуту мне самому предстояло умереть.
Кинжал требовательно заныл в руке.
«Iudas ve, Iudas da…» — шепнул в моей голове бестелесный дух, жаждущий крови.
Иуда видит. Иуда даёт. Иуда требует взамен лишь одного — жертву.
Глава 29. Сабрина
Холодный пот обжёг мне лицо. Глаза резко распахнулись, уставившись в густую темноту комнаты. Я нащупала руками шею, будто всё ещё ощущая там чужие когти…
Но это был лишь сон. Жуткий ночной кошмар, в котором за мной тянулись лапы незнакомого чудовища. Ни волк, ни медведь — нечто гораздо более зловещее. Нечто потустороннее. Нечто тёмное, испорченное насквозь, порочное Я знала: оно хотело меня убить.
И, даже проснувшись, я не почувствовала спасения.
С трудом осознав, что всё увиденное — только игра воспалённого разума, я повернула голову к прикроватной тумбочке, где в серебристых рамках стояли фотографии. На ближайшей — моя Эва. Совсем ещё девочка, только поступила в колледж. Такая красивая, такая счастливая, такая светлая… И я снова не смогла удержаться от слёз.
Лучше бы уж со мной что-то случилось, чем с ней. Пресвятая Дева Мария, помоги ей, помоги моей девочке… Убереги от зла и ада…
Если я чем-то провинилась, я готова принять кару. Я. Но не Евангелина. Не она. Моя Эва — ангел во плоти. А мои грехи — лишь мои грехи. И свою вину я не отрицаю. А я провинилась. О, как я провинилась…
Моё сердце изъедено чёрным стыдом. Но как бы ни было жестоко наказание за мой порой, пусть это никак не коснётся Евангелины. Эва… она — мой свет. Моя радость. Она не должна страдать. Где же она сейчас?..
Я пересилила рыдания и заставила себя подняться. Слезами тут не помочь. Нужно держать себя в руках. Только стакан воды — вот что мне было нужно. Я вышла из комнаты, стараясь не шуметь.
Вся усадьба Мартинесов спала. Андреа и Пенелопа давно ушли в свои покои. Ночное бодрствование здесь никогда не поощряли — особенно госпожа Мартинес, да и Андреа под неё подстраивался. Ни для кого не было тайной, что их брак — лишь сделка между влиятельными семьями. И Дугласы когда-то стояли на пару ступеней выше Мартинесов. Пенелопа это знала. И позволяла себе все странности, какие только могла придумать. Ложиться спать не позже десяти вечера — была из её самых невинных причуд.
Я всегда смотрела на неё с некоторым сочувствием. Уже понемногу стареющая женщина, так и не ставшая по-настоящему взрослой. Сейчас она быстро увядала, болезненно цепляясь за уходящую молодость. Её болезни — настоящие и надуманные — множились с каждым месяцем. Пенелопа почти не вылезала из дорогих клиник Лос-Анджелеса, а иногда уезжала на лечение в Израиль или Германию, но недавно неожиданно вернулась сюда.
Конечно, о пропаже Евангелины ей никто не сказал. Да она бы и не заинтересовалась. Пенелопу всегда интересовала лишь одна личность — её собственная.
Я тихо прошла мимо её спальни, прислушалась — спит. Спит… Она могла
