соединиться и действительно соединилось с Огненным Змеем. О коне змея-лютого народная сказка говорит, что он
летит стрелою, пышет пламенем; в лубочных картинах огненный змей изображается со
стрелами в пасти и на хвосте; так Еруслан-богатырь убивает змея о трех головах, в каждой по
стреле вместо жала; хвост змея заострен
стрелой[302]. Существует поверье, что
змея медяница, бросаясь в Иванов день на человека, пробивает его,
словно стрелой[303]. Быстрота молнии и пущенной из лука стрелы сроднила и ту и другую с представлением полета птицы. У змея, как представителя молнии, были крылья; стреле придается эпитет
пернатой (от
перо, пернатая, то есть птица); у Гомера стрела называется
крылатой. Народная загадка, ознаючающая
стрелу, говорит:
Летит птица перната.
Без глаз, без крыл,
Сама свистит, сама бьет[304].
В языческом мире молния и гром обожались, как благое, светлое божество. Начало весны, время первого грома и дождя издревле чтилось во имя бога молнии. Еще до сих пор в некоторых местах Святую неделю или Фомину называют гремяцкою; у болгар и в Белоруссии на Пасху убивают ягненка и кости его зарывают в землю с тем, чтоб предохранить хлеба от града[305]. Но главным образом божественный характер молнии и грома раскрывается из того, что она обожалась в особенном кумире – Перуна, Перун (польск. Пиорун, богемск. Пераун, литовск. Перкун) – бог грома и погоды. У белоруссов есть поговорка: «пусть тебя убьет Перун (гром)». В старинных памятниках именем Перуна переводили греческого Зевса[306]. Перуна представляют богом-карателем. Молния (по сербски – муня, по малоросс. блискавиця от блистать; зарница — отдаленная молния, сравни со словами: зоря, зреть, зрак) имеет сходство со словами молот, млат от млеть (сомлеть — покраснеть). Скандинавский Тор представлялся с крепким молотом – тiölnir; этот чудесный молот, брошенный Тором, своим падением производил гром и молнию и потом сам собою возвращался в руки бога. Вспомним, что громовые стрелки у немцев называются молотками (donnerhämmer). Литовцы также почитали громоносный молоток[307]. Немецкая сказка заставляет молнию преследовать демона синими бичами, а огненному змею (дракону) дает бич, от удара котораго рождается золото[308]. Сравним слова: гроза и угроза.
Божеству грома у всех народов индоевропейского племени был посвящен дуб, как самое долговечное дерево. У нас сохранились предания о дубе, который растет на таинственном острове Буяне, и дубе, который существовал до сотворения земли, «еже есть прьвопосажень»[309]. Народная загадка говорит о дубе-стародубе, на котором сидит солнце в образе птицы. Константин Багрянородный[310] записал в своем сочинении, что руссы на острове Св. Григория приносили жертвы большому дубу, окружив его стрелами. Густииский летописец свидетельствует, что Перуну «яко богу жертву приношаху и огонь неугасающий з дубоваго древия непрестанно паляху»[311]. Во многих странах были известны дубы Юпитера и Донара, находившиеся вблизи гор, посвященных этим божествам. Один род дуба сербы называют grm, grmnik; название это состоит в несомненной и близкой связи с словом гром. Сербские песни упоминают о перуновом дубе[312]. По свидетельству народных сказок то же дерево соединялось и с змеем: Зилант (змей) сидит на двенадцати дубах[313].
Огненный Змей и Перун – мифы тождественные; и тот и другой олицетворяли молнию, но в разных образах, соответствующих разным эпохам языческого развития. Когда язычество стало принимать пластические формы, то сила небесного огня, молнии, первоначально выразилась в образах птицы, быка, коня и огненного змея, и уже под конец языческого развития облеклась в антропоморфический образ Перуна. Преимущественно молния олицетворялась в животной форме Огненного Змея, потому что такое олицетворение не требовало особенных усилий фантазии; оно основывалось на доступной младенческому народу аналогии. Здесь еще не видим подведения всех частных проявлений молнии под одно индивидуальное представление: огненных змеев много, следовательно, и в этом отношении фантазии представлялась не слишком трудная работа. Напротив, в Перуне миф облекся в человеческую форму и явился особенным самодейстующим лицом. При создании этого образа народная фантазия должна была все отдельные проявления молнии сводить к одному общему началу и потом прикрепить их к единому божеству, как выражение его деятельности: молния и гром становятся атрибутами Перуна. Представляя божество в антропоморфическом виде, человек должен был перенести на него свои особенности, но, разумеется, в громадных размерах, соответственно громадности небесного явления. О Тугарине-змеевиче народная сказка говорит: это – богатырь в вышину трех сажен, промеж глаз калена стрела. Необходимо, впрочем, заметить, что человеческая персонификация грома и молнии, несмотря на кумир, поставленный в Киеве Перуну, еще не была твердо установлена. Язычество восточных славян достигло только той переходной эпохи, когда божества начинали облекаться в человеческие формы. Но изменение одной формы мифа в другую совершается медленно, так что в развитии языческих представлений народа встречаем эпохи, когда один и тот жe миф в одно и то же время олицетворяется в нескольких формах различного характера, или (что бывает чаще) принимает образ, составившийся из смешения этих разнохарактерных форм. Такое смешение замечаем мы и по отношению к творческой силе молнии: огненный змей летит по поднебесью пламенной полосой, рассыпаясь искрами; но, прилетая в избу возлюбленной, он тотчас обращается в «молодого молодца несказанной красоты». Предания изображают Змея богатырем; он сидит на крылатом коне и испускает горячее пламя. В одной сказке змей представляется совсем человеком, только с змеиной головой[314]: с виду змей богатырь, а голова змеиная.
«Есть молодые молодцы зазорливые (говорит устное предание об огненных змеях), которые умеют прикидываться по змеиному и по человеческому»[315].
Как человеческая форма смешивается с змеем, так смешивается она и с конем. В народных сказках встречаем богатырей-полканов: полкан с головы по пояс человек, а туловище лошадиное; в один скачок он делает семь верст. На лубочных картинах полкана рисуют со стрелами и другим оружием[316]. Итак, из животненных олицетворений миф начинал переходитъ в форму антропоморфическую, причем составились баснословные, чудовищные смешения человека со змеем и конем. На этом остановилось развитие мифа, который еще не успел вполне усвоить себе исключительно человеческий образ. Вот одна из главных причин, почему народ, забывший о Перуне[317], очень хорошо помнит и вещего коня Сивку-бурку и Огненного Змея.
Сила света и теплоты, как непременное условие всякой жизни, есть дар божеств светлых, благотворных; они дают возможность развития и плодородия; без их живительного влияния все живое погибло бы от нечистой силы мрака и холода. Но не одинаково участие, принимаемое светлыми божествами в интересах вечной жизни природы. Главными
