я хотел оказаться на противоположной стороне планеты от него. Я хотел, чтобы понедельник уже наступил, чтобы мы могли отправиться в поход, и чертовски надеялся, что в воскресенье вечером в Такер Спрингс упадет метеорит, и мне не придется целый день проводить наедине с ним.
Блядь, я не знал, чего хотел и почему.
Покачав головой, я вошел в свою квартиру. Я закрыл дверь и прикрыл глаза. Сегодняшний вечер был более странным, чем все вечера, которые мы проводили вместе, и я не мог понять, почему. Почему именно этот вечер выбивал из колеи больше, чем в любое другое время, проведенное с ним.
Каждый раз, когда я оказывался рядом с ним, мой мир пошатывался. Я не был уверен, что думать о священнике-гее, курившем травку, время от времени встречающимся с кем-то на одну ночь, а теперь еще и сделавшим татуировку. Он бросил вызов всему, что испортило мою жизнь несколько лет назад, и опроверг все доводы, по которым я из чувства самосохранения держал христиан на расстоянии вытянутой руки. Все доводы, по которым я держал его на расстоянии вытянутой руки.
И мои мысли все время возвращались к этой татуировке. К простым словам и цифрам над не таким уж простым крестом с филигранью: Евангелие от Матфея 5:44. и Марка 12:31.
Я знал эти стихи, черт возьми. Я знал их. Но сколько бы ни перебирал все Священные Писания, которые еще помнил наизусть, и, вероятно, буду помнить до самой смерти, я не смог вспомнить эти два.
Наконец, я подошел к одному из книжных шкафов в гостиной и вытащил пыльную черную Библию, лежавшую между Апокрифами и Кораном.
Я пролистал ее до Евангелия от Матфея и быстро нашел главу и стих из татуировки Даррена, 5:44. - Но я говорю вам: Любите своих врагов и молитесь за тех, кто преследует вас.
Затем я обратился к Евангелию от Марка и нашел 12:31. Вторая заповедь гласит: Возлюби ближнего своего, как самого себя. Нет заповеди более великой, чем эта.
Сердце упало к моим ногам. Я закрыл книгу, положил ее на кофейный столик и отодвинул как можно дальше от себя. Едва касаясь пальцами, не говоря уже о том, чтобы надавить на нее, увеличивая расстояние. Затем я откинулся на спинку дивана и просто уставился на нее.
Стэнли запрыгнул на диван рядом со мной. Я погладил его, пока он мял подушку и мурлыкал, но я все еще смотрел на эту чертову книгу.
Неудивительно, что я запомнил эти главы и стихи. Они всплыли у меня в голове, но какой-то подсознательный барьер не позволил связать их с настоящими словами, потому что я знал их, знал их хорошо, и это было не то воспоминание, с которым я мог столкнуться, когда рисовал Даррена. Или даже когда я был с ним в одной комнате.
«Здесь написано «Возлюби ближнего своего», мама. Там не сказано «Своего честного и заслуживающего одобрения соседа».
«Не смей швырять в меня Священным Писанием, Сет».
«Почему, черт возьми, нет? И нет ли там чего-нибудь насчет «Не судите, да не судимы будете»?
«Там также сказано: «Возлюби своего врага». И я так и делаю. Но я не приму врага в свой дом».
«Я тебе не враг. Я твой сын».
«Больше нет».
А потом раздался щелчок, и по сей день пустая тишина на другом конце телефонной линии все еще звучит у меня в ушах.
Я потер глаза тыльной стороной ладони. Из всех Священных Писаний, которые мог выбрать, он выбрал эти два. Конечно, во время этого долгого, адского телефонного разговора прозвучали десятки куплетов, любой из которых задел бы за живое. Но последний особенно задел до глубины души.
Меня охватило дурное предчувствие, и холодный пот выступил за воротником. Злоба и отвращение, исходившие от моих родителей и пастора, и все это, по их словам, во имя любви и спасения, все еще жгли изнутри, как и в тот момент, когда я прошептал слова, перевернувшие мою жизнь с ног на голову:
«Мама, я гей».
И где-то в гуще событий, в пылу спора о моей душе и сексуальности, я проговорился, что еще и атеист.
Отступник. Мерзость. Враг.
То, что они называли любовью, таковым не являлось. Они слишком сильно ненавидели меня, чтобы любить. И все из-за их интерпретации Библии и их представлений о том, чего хочет Бог.
Я медленно повернул голову к общей стене между моей квартирой и квартирой Даррена. Он был не такой, как они. Он не скрывал своей веры, а теперь и на своей коже, но я никогда не слышал, чтобы с его губ сорвалось хоть одно осуждающее слово. Он признавал свое несовершенство. Он курил с грешником, как Иисус общался со шлюхами.
Он был воплощением христианина. И Священное Писание, которое я набил на его спине, было основой того типа христианства, которое не заставило бы меня отказаться от него. Возможно, это означало, что было несправедливо помещать всех христиан в один ряд. Я не мог свалить все это в одну кучу, когда те, кто причинил мне боль, даже не играли по своим собственным чертовым правилам.
Более того, если отбросить религиозные убеждения, все, что содержится в этих двух стихах, и все, что я увидел и услышал за время, проведенное с Дарреном, сводилось к тому, какого человека я хотел видеть в своей жизни. Такого человека я мог бы...
Я с трудом сглотнул и запустил пальцы в волосы.
Он был из тех людей, в которых я мог бы влюбиться.
И это напугало меня до смерти.
Глава 8
РОВНО в восемь часов утра в понедельник Даррен постучал во входную дверь.
- Готов идти? - спросил он, когда я открыл ее.
- Почти. Заходи. - Когда закрывал за ним дверь, я сказал: - Просто закидываю кое-какие вещи в рюкзак, мне нужно покормить кота и надеть ботинки. Тогда я буду готов.
- Кстати, эти подойдут? - Он указал на свои теннисные туфли. - У меня нет походных ботинок.
- Сегодня мы не будем вдаваться в технически сложные тропы, - сказал я. - Главное, чтобы в них было удобно ходить в течение нескольких часов.
- Они прекрасно подходят для этого.
- Тогда это сработает. Если хочешь пройти по более сложным тропам, я настоятельно рекомендую потратить немного денег на пару хороших туристических ботинок.
- Как эти? - Он кивнул в сторону пары, стоящей рядом с
