Когда я был верующим, все сводилось к вечности, и казалось, что эта жизнь - просто формальность. Что-то, что ты делаешь, прежде чем перейти к главному. - Я повернулся к нему лицом. - Но когда получаешь все это, ты, черт возьми, получаешь от этого удовольствие.
- Интересно, - снова сказал он, на этот раз больше самому себе.
Я сделал еще глоток. Закрывая бутылку, я сказал:
- Раз уж мы заговорили о щекотливых вещах, из-за которых один из нас может утонуть в реке, мне тоже кое-что интересно.
Даррен ухмыльнулся.
- Может, нам стоит отойти подальше от реки?
- Я рискну.
- Тогда выкладывай.
- Ты сказал, что был верующим всю свою жизнь. Это стало проблемой, когда ты понял, что гей?
- О да. Это был... процесс. - Даррен медленно выдохнул. - Отрицание, гнев, снова отрицание. Мне потребовалось много времени, чтобы справиться с этим и понять, что я не могу этого изменить, а моя семья... - Он присвистнул и покачал головой.
- Думаю, они восприняли это не очень хорошо.
- Вовсе нет. Мы были фундаменталистами. Папа был пастором, и все мы, дети, были помешаны на миссионерской работе. В семье Ромеро было много людей, пытавшихся разобраться в себе, поверь мне.
- Могу себе представить.
- Особенно мой отец. Он был в ярости. Абсолютно в ярости. На самом деле, он выгнал меня.
- Сколько тебе было лет?
- Шестнадцать. Он просто... он не выдержал и вышвырнул меня вон. У меня не было ни работы, ни машины, поэтому я уехал и остался со своей тетей. - Даррен встретился со мной взглядом. - Но ты поверишь, что именно отец, в конечном итоге, помог примириться с моими убеждениями и моей сексуальной ориентацией?
Я моргнул.
- Ты шутишь.
Он покачал головой.
- Даже после того, как выгнал тебя? Как?
- Ну, еще до того, как я ушел из семьи и стал жить со своей тетей, я долгое время был очень зол на свою ориентацию. В основном на себя, потому что мне казалось, что я должен это преодолеть, но я не смог. Иногда я злился на Бога, потому что был уверен, что Он создал меня таким, а потом осудил за это. И это заставляло меня чувствовать себя виноватым и неверным, и я злился еще больше, и... - Он махнул рукой. - Это был просто порочный круг. Но понял, что я был таким, и Бог не отверг бы меня за это. А потом я рассказал об этом своим родителям, и меня выгнали.
Даррен замолчал. Он на мгновение перевел взгляд на пейзаж, его взгляд был рассеянным. Наконец, он продолжил.
- Однажды воскресным вечером папа пришел в дом тети и усадил меня рядом с собой. Помню, я был в ужасе, когда он сказал, что нам нужно поговорить с глазу на глаз. Я был уверен, что он собирается выдвинуть мне ультиматум. Когда он сел напротив меня и положил Библию на стол, я очень, очень испугался, что это конец и от меня вот-вот отрекутся.
Я сглотнул, почувствовав, как внутри все сжалось от знакомой тошноты.
- Так что же произошло?
- Ты знаешь притчу о блудном сыне?
О, да. Возможно, меня раз двенадцать били этим по голове.
Я просто кивнул.
- Папа прочитал мне этот отрывок. И я чувствовал себя все более и более виноватым, как будто он пытался сказать, что я должен быть как сын из притчи и прийти просить прощения у семьи. Что если я это сделаю, они непременно простят меня и все будут праздновать, потому что это будет означать, что сын, которого они считали мертвым, во всяком случае, духовно, вернулся.
Звучит знакомо. Я нахмурился, но ничего не сказал.
Даррен смотрел, как мимо течет река.
- А потом он закрыл книгу. И он стал очень тихим. И, конечно, сижу я там, собираясь с духом и готовясь к худшему. - Он провел пальцами по волосам. - Он сказал именно то, что я ожидал от него услышать. С того самого дня, как я признался, он думал, что я должен покаяться и, в конце концов, буду просить прощения, как блудный сын. И по сей день не знаю, собирался ли я сделать именно это, или же собирался сорваться с катушек и сказать ему, куда он может засунуть эту притчу, но он… Не знаю, просто я увидел в глазах своего отца что-то такое, чего никогда раньше не видел, и поэтому ничего не сказал. Я просто ждал.
- Что он сказал?
- Он сказал мне, что он обратился к этой части Писания, когда молился после моего ухода, и до этой ночи он не осознавал, что именно он был в роли блудного сына.
Я моргнул.
- Что?
Даррен провел языком по губам, но не повернулся ко мне.
- Он сказал, что каждое воскресенье проповедовал своей пастве о том, как быть похожим на Христа, но Христос ни словом не обмолвился о гомосексуальности. Да, в Библии есть кое-что, что может быть истолковано как антигомосексуальное, но ничего из того, что говорит Иисус. Если уж на то пошло, Он никогда не выступал за то, чтобы отвергать сына. - Он снова замолчал, на мгновение прикрыв глаза. Может, он молился, может, собирался с силами. А может, и то, и другое. Сказать наверняка было невозможно.
Затем он резко шмыгнул носом и вытер глаза, прежде чем посмотреть на меня.
- Он сказал мне, что в то утро, когда он готовился к своей проповеди, он понял, что не может стоять там перед всеми этими людьми и рассказывать им, как быть похожим на Христа, когда он убил своего собственного сына. - Даррен с трудом сглотнул. - Он сказал, что любит меня. И спросил, есть ли у него право надеяться, что после того, что он сделал, я снова буду рад видеть его в своей жизни. Как блудного сына, вернувшегося к своему отцу.
- Ух ты, - сказал я.
- Да. - Даррен немного расслабился. - В тот день я понял, чем хочу заниматься в своей жизни. Я уже тогда хотел стать миссионером, даже когда все еще пытался примирить свою сексуальную ориентацию со своими убеждениями, но в тот момент просто понял, что это мое призвание.
- А как обстоят дела с остальной твоей семьей? – спросил я. - И с тех пор с
