ноги, — сказала я, перебираясь с его коленей и забирая одеяло с собой. Странно, что у него были жетоны, если мне даже не разрешалось называть его по имени. Все эти годы он все глубже погружался в ту жизнь, в то время как я полностью изменила свою.
Он прочистил горло и пересел на другой конец дивана, оставив мои ноги на свободной территории центральной подушки.
— Что ты делал в четыре утра? — спросила я, натягивая одеяло, чтобы скрыть тот факт, что я не носила лифчик в постели. Не то чтобы он не видел каждый дюйм моего обнаженного тела.
— Возвращался из спортзала.
Я опустила взгляд на его бедро, где в кобуре лежало оружие.
— И первое, что ты делаешь после душа — пристегиваешь к себе оружие?
— Сначала проверяю тебя, — он ухмыльнулся, сверкнув ямочкой, и мое сердце чертовски сжалось. — Потом пристегиваю оружие.
Боже, мне было безопаснее прижаться к его груди и не смотреть прямо в эти глаза. Десять лет прошло, а они все еще оказывали на меня такое же сжимающее бедра воздействие. Этот мужчина мог просто смотреть на меня, и я готова была поспорить, что кончила бы, если бы он смотрел достаточно пристально. Я схватилась за край одеяла.
Его бровь напряглась.
— Ты не надела кольцо.
Мои щеки вспыхнули, и я убрала руку под одеяло.
— Я в нем не сплю, — объяснила я.
Эта чертова штуковина была громоздкой и цеплялась за простыни, а может, мне просто нужно было отдохнуть от того, что я ношу на себе символ того, что я принадлежу Джереми. — Это... неудобно, — закончила я таким приторным тоном, что даже я вздрогнула.
— Я понимаю, как такой камень может стать... тяжелым... — он отвернулся, его челюсть нервно дергалась.
Чувство вины сидело у меня в животе, как камень, и тысяча вещей, которые я хотела сказать, щекотали кончик моего языка. Потом я вспомнила его мокрую от дождя спину, удаляющуюся по моему коридору в Нью-Йорке, отказывающуюся повернуться, когда я снова и снова звала его по имени, и моя грудь сжалась.
— Как мы должны это сделать?
— Что делать? — он наклонился вперед, упираясь локтями в колени.
— Оставаться так близко в течение следующих двух недель и просто игнорировать... все? — это прозвучало как шепот.
Он засунул жетоны обратно под футболку.
— Осталось всего двенадцать дней, — тихо ответил он. — И мы просто должны...
— Нейт... — я подвинулась ближе, но он посмотрел на меня таким взглядом, что я замерла.
— Не надо, Иззи, — он покачал головой. — У меня есть только одна слабость на всей планете, а ты в двух шагах от меня, когда должна быть на другом конце света, — маска, которую он носил как броню, спала, и боли в его глазах было достаточно, чтобы я резко вдохнула. — Так что, пожалуйста, хоть раз в жизни прояви ко мне чертово милосердие и просто... — его глаза зажмурились. — Просто не обращай внимания.
Я изучала черты его лица, татуировку, которая двигалась и шла рябью по предплечью, когда он сжимал руки в кулаки. Каждая его черточка была напряжена, словно он готовился к битве, которую я не могла видеть. Это было несправедливо по отношению к нему. Я оказалась здесь по своему выбору, а он остался только ради меня.
— Хорошо, — сказала я. — Я могу не обращать на это внимания.
— Спасибо, — его поза расслабилась, и он уставился на кофейный столик перед нами. — Что это? — он указал на папку.
— Последние публикации американских журналистов, — ответила я. — Наверное, Кейси пришла и положила их на стол после того, как я легла спать. Я рано заснула.
— У нее есть ключ?
— Да. Она младший помощник. Она не представляет угрозы, Нейт, — я закатила глаза.
— Тебе нужно запереть свой засов, — пробормотал он, потянувшись за папкой.
— А если бы я это сделала, ты бы тоже не смог войти, не так ли? — я бросила вызов, подогнув под себя ноги, когда он протянул мне папку.
Он фыркнул.
— Как будто кусок металла не даст мне войти, если я услышу твой крик.
Я не стала уточнять, что если бы он смог пробраться через мертвый засов, то и любой другой тоже. Вместо этого я пролистала статьи. У меня перехватило дыхание, когда я увидела ее подпись.
— Нейт, — прошептала я, протягивая ему распечатанную статью. — На фотографии ее нет, но это статья Серены. Могу поспорить, что если я сейчас проверю свой телефон, то в моем почтовом ящике будет оповещение от Google.
Он взял статью, изучил фотографию и вздохнул.
— Она в Мезе.
— Что? — вопреки здравому смыслу, я придвинулась ближе, чтобы тоже видеть это, задев плечом его руку.
— Это здание. Это храм Али, также известный как Голубая мечеть, — он указал на здание вдали на картинке. — Она либо в Мазари-Шариф, либо была там недавно.
Я не удержалась от улыбки, потому что, судя по почтовому времени, она отправила его сегодня вечером.
— Но она жива.
— Она жива.
И теперь мы знали, где она.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
НАТАНИЭЛЬ
Остров Тайби, Джорджия
Июнь 2014 г.
— Семь очков, угловая луза, — крикнул я, откидывая кепку назад, прежде чем наклониться над бильярдным столом и сделать третий удар подряд.
— Черт возьми, Фелан, — пробормотал Роуэлл, когда наши друзья разразились хохотом, а вокруг меня поднялись бутылки. — Ты что, должен был вот так наброситься на меня?
— Эй, это ты подтолкнул меня к игре... — ухмылка приподняла уголок моего рта, когда я окинул взглядом столик в углу, который мы заняли в нашем любимом пляжном баре на острове Тайби. Рядом было еще три столика, танцпол, на котором, казалось всегда был песок, и барная стойка, открытая океанскому бризу, который спасал летом в Джорджии даже в десять вечера... — Три, боковая луза... — я пригубил напиток, когда ритм сменился в несносно громких колонках позади меня, и по оглушительному визгу я мог только догадываться, что на сцену вышла группа женщин. Хотя с выбором музыки не поспоришь «Miss Jackson» не была моей любимой песней «Panic! at the Disco», но она играла. Любимая? Это была «Northern Downpour», которая стала последней песней, которую я прослушал перед посадкой на рейс 826. Черт, почему я только что подумал об этом? Вспышки захватывающих дух карих глаз вторглись в мою память, как и в мои сны за последние два с половиной года.
Изабо.
— Вот еще двадцать... — Роуэлл прислонился спиной к стене, явно смирившись с тем, что после этой игры его кошелек станет немного легче.
— Ты собираешься проявить к нему немного милосердия? — спросил
