обретая форму светящейся арки. – Поможешь все тут обустроить? Нужен взгляд со стороны.
Я всего лишь взгляд со стороны? В это бы не поверил даже тот, кто видит нас впервые. Я киваю, хотя голос застрял где-то в горле. Хочется сказать многое: о том, что я чувствую, о том, как страшно и одновременно сладко находиться рядом с ним этой ночью. Но слова не идут. Все, что я могу сейчас — просто вдохнуть ночной воздух, почувствовать неровное биение сердца и позволить портальной магии затянуть меня внутрь.
Мы входим в круг портала одновременно. Мир вокруг взрывается светом, закручивается в вихрь и распадается на миллионы искр. Я не успеваю сделать вдох — и уже стою в пространстве сноведений.
Когда-то я считала подобные места настоящим чудом, а сейчас, зная, как работает иллюзорная и портальная магия вполне могу себе представить, как здесь все работает и будет работать.
Роберт прохаживается по белому пространству, в котором пока нет ничего кроме холодного кафеля и расставляет руки в стороны.
– Вот и он! – объявляет Роберт. – Наш мир для допроса.
– Ты хотел сказать опроса? Расследования?
– Я хотел сказать: «Допроса»! Прекрасное слово, пусть и звучит слишком для твоих нежных ушей.
– Мои нежные уши и не такое слышали.
Воздух здесь густой, теплый, он не просто касается кожи — он обволакивает, словно мягкое пуховое одеяло. Каждый шаг будто продавливает невидимую гладь — под ногами кафель растекается, превращаясь в нечто прозрачное, как вода, но твердое, как камень. От моих шагов расходятся круги, быстро угасающие, но прекрасные. Здесь нет солнца, нет теней. Пустота. Мир, который только предстоит создать.
– Что здесь будет? – наконец поворачиваюсь на Роберта и замираю.
Я читала, что конструкторы мира сновидений могут выглядеть как захотят, но не думала, что…. Сейчас ему сорок. Он больше не юнец, он стар настолько, насколько стара его душа.
Я смотрю на Роберта — и не могу отвести взгляд. Снова волосы у него короче, чем в реальности, а на висках блестит серебро. Снова на щеках короткая борода. Морщинки у глаз и на лбу. Скулы острее, взгляд глубже, спокойнее — это уже не мальчишеское упрямство, а уверенность мужчины, который видел слишком многое и остался стоять. Его руки… жилистые, теплые на вид, с бледными шрамами на костяшках.
– Необычно, да? – в уголке его губ появляется улыбка. – Мы снова стали теми, кто мы есть.
– Мы? – и смотрю на свои руки.
Кожа больше не такая нежная и упругая, какой была в восемнадцать, это пальцы сороколетней женщины.
– Здесь все не по-настоящему, – говорю я, сама не зная почему, отвечая на его улыбку. – Нам восемнадцать, а будущее еще не наступило.
– Я знаю.
Смаргиваю, и все уходит. Будто наступает оглушающая тишина. Становится холоднее и… В воздух поднимается темная дымка.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
– Создаю мир кошмаров.
– Мир кошмаров? Я не понимаю.
Дымка становится гуще.
– Когда мы перенесем всех сюда, – говорит Роберт. – Каждый попадет в свой худший кошмар, а мы с тобой лишь подсмотрим.
– Худший кошмар? – переспрашиваю я. – Но зачем?
– В худшем кошмаре в человеке открываются потаенные части его души. Открывается его истинное лицо. Для допроса – это лучшее время. Мы пройдемся по кошмарам всех и вычислим лжеца. Вычислим того, кто перенесся из будущего.
– У тебя есть подозреваемый? – спрашиваю осторожно.
– Когда-то я подозревал Говоруна, – говорит Роберт, потирая переносицу. – Но в нашем времени он был безумцем, а сейчас… ректор как ректор, таким я его и помнил.
Хорошо. Я переживала, что Роб и правда подозревает нашего ректора. Господин Говорун – бедный человек, но он не злой, ему не за чем воровать машины времени или переноситься в прошлое.
– Не отставай, — говорит Роберт, отворачиваясь и проходя вперед. – Надо спешить, пока туман не стал слишком густым. Нужен туман страха. Это единение магии иллюзии и ментальной. Я буду использовать ментальную, а ты поможешь с иллюзорной, хорошо?
– Ментальная магия, – протягиваю я. – Ваша запретная магия инквизиторов.
– Она самая.
– Она забирает много сил?
– Достаточно, как любая другая.
После каждого использования магии необходимо восстанавливаться. Какая-то магия требует больше времени, какая-то меньше, но иллюзорная – одна из самых долго восстанавливаемых магий. Интересно, что насчет ментальной?
– Как ты стал инквизитором? – спрашиваю Роба. – Почему?
– А как ты стала ректором?
– Тебе нравится твоя работа?
– А тебе?
Мне нет. Я словно в ловушке. Слишком много студентов, преподавателей, ответственности. Приходится держать лицо и в последнее время я уже не выдерживаю.
– Мне нравится, – лгу я с мерзкой улыбкой. – А ты не ответил ни на один мой вопрос!
Роберт выжидающе молчит, словно надеется на то, что я забуду, о чем спрашивала. Забуду? Как же-как же?
Глава 26
– Ты помнишь моего отца? – вдруг спрашивает Роб.
– Нет, но…
Роберт сбежал из дома еще в шестнадцать. У него была интересная история жизни и сложные отношения с семьей, и его отец… Я знала только, что отец был слишком требовательным, а Роб мечтал о свободе и хотел строить жизнь самостоятельного. При чем здесь его отец.
– Мой отец был инквизитором, – говорит Роб, и у меня глаза на лоб лезут.
– Твой отец?..
– Да, чудовище, от которого я сбежал чтобы не стать не него похожим. И вот мы здесь.
Я не понимаю. Ничего не понимаю.
– После того, что случилось, – начинает Роберт. – После травмы руки, когда я больше не мог творить обычную магию и играть на лютне, после того, как ты… как мы потеряли ребенка. После того, как я потерял тебя…
В груди колотится. Мы говорим об этом. Впервые говорим. Дышать становится сложнее. Ночь развязывает язык, ночь открывает двери в душу.
– Отец слышал про Малыша и то, как мы с ним расправились, – продолжает Роб. – Он нашел меня и позволил, о как великодушно, вернуться домой. А я… Взял и вернулся.
Я помню, как Роберт закипал, стоило ему только услышать одно только слово «отец», как он злился, когда я спрашивала его про семью, как он, брюзжа слюной доказывал, что лучше умрет, чем будет иметь с ним что-то общее…
–
