дворах тюрок жили крупнейшие из персидских поэтов Фирдоуси, Саади, Низами и Хафиз. В XIII веке тюркский стал третьим литературным языком после арабского и персидского. Арабский считался ярким, персидский – глубоким, тюркский – простым и естественным. Некоторые литераторы – например, Хусам ад-Дин Хасими, – писали стихи сразу на трех языках.
Языки. Считается, что арабский язык в мусульманском мире был тем же, что латинский в Европе, – языком религии и науки. Роль персидского была больше сходна со французским, это язык культуры. В речи персов ценили изящество, живописность, красочность; тюрки были более грубоваты, основательны и лаконичны. В то же время персы славились как ученые и считались лучшими астрономами в Китае, а в Византии персидских астрономов переводили на греческий.
Следом за дикими тюрками пришли еще более дикие монголы. Монголы совершали человеческие жертвоприношения. В некоторых городах они уничтожали всех жителей, кроме ремесленников, которых уводили в рабство. В этом сказывался свойственный монголам практицизм. Будучи кочевниками, они не селились на завоеванных ими территориях, а брали с них все, что могли взять. Это заставило их усвоить арабо-персидскую административную систему, которая была безупречна с точки зрения сбора налогов.
Монголы до эпохи завоеваний не имели письменности. Только Чингисхан начал обучать письму знатных юношей, включая собственных сыновей, позаимствовав алфавит у уйгуров. Какой-то ученый уйгур, захваченный в плен, завел при его дворе бумажную канцелярию. Чингисхан наделся, что следующее поколение монголов будет культурным и образованным и сможет управлять империей без помощи ученых инородцев. Сам Чингисхан не знал никаких языков, кроме монгольского. На деле его преемники во всех культурных вопросах полагались на уйгуров, персов и китайцев. Они были почитателями культуры, но не ее создателями.
Монголы грабили персов и арабов их же руками, но при этом укрепляли власть на местах, делали жизнь более стабильной, развивали связи с соседними областями. В конце концов, они приняли ислам. В результате владычество монголов не привело к угасанию культуры, а в чем-то ее даже укрепило, хотя довольно однобоко.
Монгольские ханы покровительствовали медицине, математике, астрономии, считая все это полезным для страны. Внук Чингисхана Хулагу, завоевавший Персию, построил в Мераге прекрасную обсерваторию, самую современную по тем временам. При монголах росли новые и старые города, возводились роскошные мечети, вроде мечети Олджейту в Султании. Ильханский вазир Рашид ад-Дин с многочисленными помощниками, включавшими двух китайцев и одного французского монаха, написал в XIV веке огромную всемирную историю, в которой собрал сведения об истории всех известных ему народов, причем именно в том виде, в каком эти народы сами ее себе представляли.
После завоевания монголами некоторые старые династии сохранили свое существование и возродились позже, давая приют небольшим островкам культуры. При Салгуридах (XIII век) жил Саади, при Музаффаридах (XIV век) – Хафиз. В Ширазе, оставшемся не захваченным монголами, трудились знаменитый астроном Кутб ад-Дин (XIV век) и архитектор Кавам ад-Дин (XV век).
При Тимуре и Тимуридах продолжался развал и одновременно расцвет культуры. Тимур остался в истории воплощением безжалостности. Он уничтожал население целых городов, выкладывая из них свои знаменитые пирамиды из черепов. В то же время он был великим строителем. Он возводил огромные здания, превосходившие все, что создавалось до него в Средней Азии и Персии. Его оросительные системы до сих пор удивляют своими масштабами. Тимур был архитектурный визионер, фантазировавший о немыслимых и невозможных зданиях, которые в принципе никто не мог построить. Ни одно из его строений не дошло до наших дней, все превратилось в руины.
Внук Тимура Улугбек не снискал славу великого воина и варвара-убийцы, зато создал в Самарканде и Герате центры культуры, куда стекались ученые и поэты со всех концов света. Именно при нем в Бухаре было построено медресе с отчеканенной на фасаде надписью, где стремление к знаниям объявлялось прямой обязанностью всех мусульман. Сам Улугбек считался выдающимся астрономом, под его руководством был составлен самый полный каталог звезд средневековья, названный его именем. Но этот просвещенный царь был скорее исключением – после его смерти высокая культура быстро рухнула, так же, как и построенная им обсерватория.
Позже при Султан-Хусейне особенно ярко расцвел Герат, где жили поэт Джами и историк Мирхонд (XV–XVI в.в.). Щедрым меценатом и поэтом в одном лице был знатный вельможа Мир Алишер Навови, писавший одинаково хорошо стихи на персидском и турецком. Примерно к этому же времени относится творчество султана Бабура – тимурида, сбежавшего от узбеков в Индию. Его знаменитая автобиография, написанная на турецком, является образцом простоты и здравого смысла, которых так не хватало поздней мусульманской прозе.
Но, в конечном счете, мусульманская культура так и осталась средневековой и не совершила тот скачок, который произошел в Европе в эпоху Ренессанса. Почему это произошло?
Возможно, потому, что наука и культура арабов носила отвлеченный характер и мало влияла на практическую жизнь. У мусульман почти не было технических новшеств, а красноречие ценилось выше реальных знаний. Философы рассуждали об идеальном государстве, а халифы тем временем правили по своему усмотрению. Ученым платили ничтожно мало по сравнению с чиновниками: уже по этому можно судить, что они были только изящным завитком на теле государства, который его украшал, но в котором оно не особенно нуждалось.
Развитие мусульманской культуры остановилось к XIV веку, дальше шло только усвоение и переработка старого. Арабы и другие мусульмане замкнулись в себе так же, как китайцы или индийцы: их не интересовало то, что происходило за пределами их собственного мира, они не считали нужным у кого-то учиться или познавать что-то новое. Все сводилось к комментаторству, компиляциям, красноречию и бесконечной пересортировке уже накопленных знаний. Внешняя широта интересов – зоология, ветеринария, ботаника – оборачивалась неразборчивой всеядностью. Мысль ислама потеряла цельность и раздробилась на множество мелких частиц, поверхностно ярких и пестрых как мозаика.
Когда знакомишься с мусульманской литературой, поражает плодовитость авторов и общее количество написанных арабами, персами и тюрками книг, которые исчисляются многими тысячами. Многие из них представляют собой просто переделку или компиляцию старых трудов. В этой мешанине часто уже трудно установить подлинное авторство, оригинальность текста, новизну идей. Редко кто задавался целью написать что-то действительно свежее и уникальное, не встречавшееся у других. Географ аль-Мукаддаси был одни их немногих, кто считал возможным описывать только те места, в которых побывал сам и исследовал лично. Йакут с гордостью подчеркивал, что его литературно-биографический словарь не имеет ничего общего с предыдущими. Но это были скорее исключения, тонувшие в море переработок, заимствований и обобщений ранее известного.
Конечно, упадок мусульманской культуры наступил не сразу. Греческий турок в XVI
