тумане. — Дочь колдуньи всегда получает силы колдуньи. Особенно единственная дочь. Силы ещё не пробудились в тебе, да и ты не умеешь с ними справить, но они у тебя есть. Однажды ты станешь великой колдуньей, если выберешь этот путь, а не поступишь, как твоя мать.
Ерга порывисто выгнулась и открыла рот, чтобы задать вопрос, но незнакомец поднял руку, останавливая её.
— Знаю, что хочешь спросить. Да. Ты верно поняла всё. Странствующий купец остановился в крупном поселении, где гуляла колдунья. Он полюбился ей и, страдая от мысли, что возлюбленный покинет её навсегда, она решилась на ворожбу. Не смотри так печально. Это была бы грустная история, если бы колдунья за день до колдовства не совершила ворожбу гораздо более сильную и естественную. В тот день в её чреслах появилась малышка. И спустя несколько месяцев, когда гонимый ворожбой купец вернулся к ведьме, он полюбил по-настоящему. Полюбил самое прекрасное на свете дитя. И возвращался каждый раз уже к нему. А вскоре и к женщине, которая его родила. И как бы ни тянула его колдовская нить, воспоминания о семье тянули в сто крат сильней. Это не грустная история. Это история о редкой любви, вспыхнувшей на месте жестокой ошибки влюблённой колдуньи. Мать твоя достаточно пострадала, всю жизнь сжигаемая сомнениями, любил ли муж её хоть секунду, но не в состоянии найти в себе силы, чтобы прервать ворожбу и узнать на самом деле. Теперь она знает. Она прощена и любима. Ты же дитя обмана и дитя любви в одно и то же время. Действительно чудо. Теперь жизнь принесла испытания и к твоему порогу. Но лишь так ты обретёшь свой путь и свои силы.
Ерга едва дышала, с силой сжимая шерсть зверя, прижавшегося к ней широкой башкой. Он тихо рычал и в этом рычании таилась нежность. Он служил ей опорой перед лицом семейных тайн.
— Ну, что рычишь, негодяй? — пожурил хранитель зверя. — Не буду вмешиваться в ваши дела. Полюбопытствовал лишь, что за девицу так сильно желает мой замкнутый преемник. Ты никогда людьми не интересовался, держался в стороне, а тут вдруг весь лес дрогнул от ревности, от жадности твоей. Помни, от тебя лишь зависит, будет ли твоею избранница по своей воле.
Угрожающее рычание подняло табун мурашек по позвоночнику девушки. Она растерянно почесала зверя за собой, как большого пса, пытаясь утихомирить.
Незнакомец мягко улыбнулся. Туман становился гуще, поглощая его в себя.
— А теперь нам пора прощаться, малышка. Однажды мы ещё встретимся. Надеюсь, тогда мы друг друга узнаем.
Подул ветер, и крупный силуэт полностью утонул в густой пелене. Зверь зарычал громче, закрывая хрупкую девушку от ветра, а она почувствовала, что плывёт, растворяется в пелене. И лишь шерсть под ладонью оставалась с ней до конца.
Она распахнула глаза и резко села на постели. Огонь всё ещё потрескивал в печи, а широкая спина Чужда вздымалась на сваленной куче шкур. Всего на миг девушке показалось, что она видит не Чужда, а дремлющего чёрного зверя, но быстро всё вернулось в норму.
Ерга перевела дыхание и легла обратно, на сей раз проваливаясь в блаженную темноту.
19.5. Совет наставника
В поселении царит выжидающее напряжение. Чужд смотрит на него с высоты холма, видит, как мирно сельчане занимаются привычным трудом. Словно ничто и не предвещает беды, хотя совсем скоро эта мирная жизнь может закончится.
Разумеется, в этот раз он не позволит повториться трагедии, но всё же странно видеть людей такими умиротворёнными.
Среди маленьких человечков, снующих туда-сюда он видит группку молодых ребят возраста Ерги. Приятели, с которыми она сдружилась последнее время.
Чужд помнил их совсем ещё детьми. Помнил, как при его появлении они поднимали визг и убегали, как и многие дети до и после них. Он знал, что они любят рассказывать про него страшилки и пугают друг друга до того, что не могут сдержать эмоций при его виде, а уже взрослыми хоть и забывают об этом, сохраняют лёгкое опасение в его присутствии.
Ему уже давно была привычна такая реакция. И он никогда не просил у них иного отношения. До появления Ерги.
Теперь он готов был встречаться с людьми чаще, если это означало находиться неподалёку от его прекрасной огненной ведьмы. Даже навязчивые попытки Цапли наладить соседские отношения его больше не раздражали.
А ведь, если подумать, он помнит Цаплю ещё молодой женщиной. Когда он стал божеством, хранителем лесных троп, совсем перестал замечать течение времени. Всё для него было едино, поколения проносились, не оставляя следа на его душе.
Но Цаплю он помнил и до встречи с Ергой.
Травница принципиально настояла на том, чтобы жить в отдалении и не мешать сельчанам. И в голову ей взбрело, что бедный сосед, Чужд, нуждается в её соседском участии. В отличие от других, она не избегала его и в своей настойчивости напоминала ему старика.
Кстати о нём.
Уже какое-то время Чужд ощущал спиной его присутствие, но не хотел оборачиваться. Слишком многое он мог бы сказать, чего Чужд слышать не желал.
Веками его мастер оберегал эту землю, прежде чем ушёл на покой, оставив её на своего ученика. И Чужд старался не подвести его все эти годы, но теперь… Теперь ему было сложнее поступать правильно.
— Даже не поприветствуешь своего старого мастера? — раздался голос позади.
Чужд собрался с силами и медленно обернулся, взглянув на крепкого старика, длинные седые волосы которого были повязаны лентой на старый манер.
— Здравствуй, Арктос.
Оба склонили друг перед другом головы, бывший медвежий оборотень и настоящий.
Чужд до сих пор помнил другой облик своего учителя. Его мягкую бурую шкуру. На широкой звериной спине он вёз своего выбившегося из сил ученика до самого дома в иные дни. Порой он скучал по этим беззаботным дням с той же тоской, с какой скучал по дому, до того, как получил гордое имя, до того, как от него стали требовать храбрости настоящего северного мужчины, пока матушка гладила его по голове и называла маленьким волчонком, словом, что скрывалось в его детском имени.
Старик меленно приблизился к Чужду и положил холодную руку на его голову. Ему пришлось подтянуться, а вот Чужду наклониться, чтобы почувствовать давно забытое выражение привязанности.
— Смотрю, ты зря времени не теряешь, — хитро улыбнулся Арктос. Прозрачные голубые глаза прищурились, и в них заискрились хитрые огоньки. — Уже и невесту себе окучиваешь,
