мысли, и в учении. У людей была непреодолимая склонность к монистическим и тоталитарным системам. Такой системой была прежде всего теократия, и в необычайно крайней форме, теократия византийская. Но также монистична и тоталитарна демократия у Руссо и якобинцев. То же отождествление двух царств и двух порядков мы находим у Гегеля, у Маркса, у О.Конта, у Шпанна, в коммунизме и фашизме. Так называемых либеральных демократий, которые соглашались признать себя нейтральными в отношении царства Духа, больше не существует, они всё больше становятся диктатурами».
Такое впечатление, что в «Зелёной книге» Муамр Каддафи цитирует Бердяева, там содержится похожий пассаж — с несколько другими, правда, выводами. На фоне полковника Каддафи суждение университетской преподавательницы научного коммунизма уже не кажется нелепым.
Между тем Бердяев много пишет о войне. Он пишет о войне довольно важные вещи, о том, что невозможно убивать, когда представляешь противника человеком, субъектом. Убить можно только тогда, когда вместо человека существует объект, мишень, цель. Так ведутся сейчас нескончаемые войны в разных точках мира, бегут по склонам гор одинаково небритые люди в одинаковых пятнистых куртках, с одинаковым оружием в руках. Нет времени на то, чтобы размышлять о внутреннем мире противника, есть время только на то, чтобы прицелится в середину груди живой мишени, и по возможности плавно, если это происходит не на бегу, нажать на спуск. Только потом, подойдя, можно увидеть крестьянские заскорузлые руки своего ровесника и вечный автомат кривым рожком в этих мёртвых руках. «
Миф о красивой, героической войне, о воинствующем эросе, возвышающимся над прозаической и обыденной жизнью, есть проявление человеческого рабства. Этот миф связан с другими мифами — об избранной расе, о величии царства и. т. п. Все эти мифы противоположны истине персонализма, всегда враждебны очеловечиванию жизни, все восстают против духа Евангелия, все узаконяют рабство человека».
Там же Бердяев произносит ключевую фразу:
«Мы присутствуем при переходе к новым военным обществам… Стушёвывается самое различие между состоянием мира и войны. Состояние мира есть тоже состояние войны, и войны ведутся без всякого объявления войны».
Это написано до. До войны, до ядерной войны, которой, несомненно, стала вторая мировая, до Освенцима. Впрочем, нет, именно в 1939 освенцимский лагерь и был создан.
А мы уже не присутствуем при переходе к новым военным обществам. Он, этот переход, свершился.
По сути, Бердяевых много, куда больше даже, чем Пикассо. Ранний, средний… Поздний Бердяев, немало отличающийся от того, которого мы знаем по «Вехам». От энциклопедий в этом тексте никуда не убежать.
Ленин, кстати, назвал «Вехи» энциклопедией. Правда, добавил, что либерального ренегатства.
Итак, это иной Бердяев. Судьба Бердяева как философа показательна — от марксизма к христианству, дальше к экзистенциализму, впрочем, мало похожему на то, что под ним понимает читатель Сартра. Это прежде всего компромисс — Бердяев наиболее светский из всех религиозных мыслителей. «Не бе, дескать, ребята, мы ещё увидим небо в алмазах. А Господь Бог всё-таки не изверг, не может он нас так мучить в геенне огненной. Что-то мы тут недопоняли…» В этом есть нечто непроходимо-русское.
Извините, если кого обидел.
03 апреля 2004
История про колокольный дзэн
Само слово "дзэн" я услышал довольно поздно — в середине восьмидесятых. Тогда уже расплодились книги о том, как слышать хлопок одной ладони и ищут черную кошку в темной комнате.
Эта литература к тому же, появлялась в двойном переводе — сначала с китайского, а потом с английского. Иногда китайская основа отсутствовала, потому что Запад давно создал свою массовую культуру дзэн, основанную на китайских ресторанах быстрой еды и медитации в автомобильной пробке. Ясно, что настоящий мудрец должен жить отшельником, смотреть на луну и медитировать спокойно, не отвлекаясь на телефонный звонок с работы. Но таких людей мало, а спрос на массовый дзэн существует, и это вполне платежеспособный спрос.
В одном из таких руководств было написано:
«Представьте, что вы занимаетесь дзэн и работаете над коаном Хаукина — хлопке одной ладони. Вы можете размышлять над ним или, если вы хорошо владеете медитацией, можете саму задачу отправить в собственное подсознание. После долгих усилий вы отыщете нужный ответ. Вы посоветуетесь с учителем и, проявив знаки уважения к нему, расскажете, что хлопок одной ладони подобен весеннему дуновению, несущему благоухание роз. Если учитель вежлив, как многие современные наставники, он просто улыбнется и попросит повторить попытку. Будь он наставником старой закалки, то может выбросить вас за дверь или из окна. Спустя некоторое время, после дополнительных усилий, вы опять предстанете перед учителем со своим ответом. «Хлопок одной ладони, — уверенно скажете вы, — это звук разбивающихся о преграды волн». И снова он улыбнется вам или же выбросит вас в окно. Вы станете усерднее и будете дольше работать над своим коаном. Вы полны решимости… И вот вы снова встречаетесь с учителем. После соблюдения принятых формальностей вы наконец говорите: «Ты, старый дурак, не можешь даже произвести хлопок двумя ладонями, а еще просишь от меня хлопок одной ладони!» Лицо учителя светится радостью, и он от всего сердца смеётся, подтверждая тем самым ваше сатори».
А другой толкователь долго говорил о технологии решения проблем мироздания, а потом вскользь замечал:
«Даже если вы не смогли овладеть искусством Золотого Колокола или посредством удара вызывать у кого-то пробуждение, сам принцип «Делать, а не просто рассуждать» может оказаться весьма полезным в вашей повседневной жизни. Если вы, к примеру, не удовлетворены работой ваших служащих или подчиненных, вместо бесплодного увещевания или жалоб своему приятелю предпримите простые и действенные шаги к тому, чтобы подчинённые стали работать как следует».
Золотые слова, однако. Какой там колокол, куда, зачем?..
Зато я знал настоящую историю про хлопок одной ладонью. Её описал, кажется, Милован Джилас. После Второй мировой войны в Югославии, как и во многих похожих странах, были часты парады и демонстрации. Праздничные дни были общими, весенние — первого мая, осенние — седьмого ноября. Правда, одна дата была различной — день Освобождения, Независимости или Первого Шага в социализм. И вот в один из таких праздничных дней в Белграде, на военном параде и демонстрации сажали на трибунах инвалидов Народной армии. Их сажали на трибунах рядом — и тогда однорукие аплодировали шествию. Один однорукий хлопал в единственную ладонь другого.
Dот это был настоящий дзен — не требующий перевода.
Извините, если кого обидел.
04 апреля 2004
История про Радзинского
Из-за массолитовского, да.
Обнажение приёма это то, когда читатель
