всё оборвалось. Ира посмотрела на меня с тревогой.
— Что ему нужно? — прошептала она.
— Не знаю, — ответила я, вставая. — Но, кажется, ничего хорошего.
Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги наливались свинцом, сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, что меня ждёт. Но что-то подсказывало — это не благодарность.
Я постучала и вошла.
Роман стоял у окна, спиной ко мне. Он был в чёрной рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами. Плечи напряжены, спина прямая, как струна. Он не обернулся, когда я вошла. Просто стоял и смотрел в окно.
— Закройте дверь, — сказал он.
Я закрыла. Тишина в кабинете стала плотной, давящей.
— Садитесь, — он наконец повернулся.
Я села на стул напротив его стола. Он остался стоять, опершись руками на спинку кресла. Его лицо было жёстким, скулы заострены, глаза — тёмные, злые. Я никогда не видела его таким.
— Я посмотрел записи с камер, — начал он, чеканя каждое слово. — Я опросил сотрудников. Я поговорил с Катей. Я знаю всё, Лена. Всё.
Я сглотнула, но не отвела взгляда.
— Что именно вы знаете? — спросила я ровно.
— Я знаю, что ты и Ира сговорились, — он шагнул к столу, нависая надо мной. — Я знаю, что вы подставили Оливию. Что вы специально отправили Катю в этом платье к кофе-машине, зная, что Оливия не сдержится. Что вы написали письмо Орлову за её спиной. Что вы использовали беременную сотрудницу как разменную монету в своей игре. Я всё знаю, Лена. Всё.
Он почти кричал. Я видела, как на его шее вздулась вена, как побелели костяшки пальцев, сжимающих спинку кресла.
— Ты понимаешь, что вы сделали? — продолжал он, и голос его дрожал от ярости. — Вы уничтожили человека. Публично. Вы выложили видео в интернет, и теперь половина страны считает Оливию чудовищем. Ты видела комментарии? Ты читала, что о ней пишут? Что её называют «бездушной тварью», «монстром в костюме», «садисткой»? Её имя теперь — синоним слова «хамство». Её лицо в мемах. Её цитируют в новостях. Она не сможет найти работу. Она не сможет выйти на улицу без того, чтобы кто-то не тыкнул в неё пальцем. Ты этого хотела?
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Но я не отводила глаз.
— Она сама это сделала, — сказала я тихо. — Она унижала людей. Она нарушала закон. Она сокращала сотрудников без предупреждения. Она заставляла людей плакать. Она сама создала себе репутацию.
— Ты не судья ей! — закричал он, ударив ладонью по столу. — Ты никто! Ты не имела права решать её судьбу! Ты не имела права устраивать самосуд!
— А кто имел? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Ты? Ты видел, что она делает. Ты знал, что она унижает людей. Ты знал, что она сокращает отделы без предупреждения. Ты знал, что она лишила меня премии по сфабрикованным обвинениям. Но ты ничего не сделал. Ты флиртовал с ней у кулера. Ты улыбался ей. Ты позволял ей чувствовать себя безнаказанной. Ты не остановил её. Никто не остановил. И тогда мы сделали это сами.
Он замолчал. Посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то — боль, обида, злость.
— Ты ничего не знаешь, — сказал он тихо. — Ты ничего не знаешь о ней.
— Тогда расскажи, — сказала я. — Расскажи, почему ты защищаешь человека, который уничтожал людей.
Он отвернулся. Подошёл к окну. Помолчал. А потом заговорил — тихо, почти шёпотом.
— Оливия — моя бывшая, — сказал он. — Мы были вместе два года. Расстались год назад. Она ушла. Сказала, что я слишком много работаю, что я не уделяю ей времени, что я не умею любить. Я пытался её вернуть. Я умолял. Она не вернулась. Но я всё равно не могу её забыть. Она была частью моей жизни. И теперь весь интернет её уничтожает. А я ничего не могу сделать. Я вижу, как её топчут, как её ненавидят, и мне больно. Мне больно, Лена. Ты понимаешь это?
Я смотрела на его спину и чувствовала, как внутри всё холодеет.
— Ты защищаешь её, потому что всё ещё любишь, — сказала я. — Даже после всего, что она сделала.
— Она не плохой человек, — ответил он, не оборачиваясь. — Она жёсткая, да. Она требовательная. Она не умеет быть мягкой. Но она не чудовище. Она просто хотела, чтобы компания работала. Она хотела порядка. И да, она перегнула палку. Но она не заслуживает того, что с ней сделали.
— А я? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Что заслуживаю я? Она унижала меня. Она лишила меня премии. Она сфабриковала ошибки в моей работе. Она смешала меня с грязью при всех. Она назвала меня некомпетентной. Она сделала всё, чтобы я уволилась. И ты знаешь об этом. Ты знал. И ничего не сделал. А теперь ты обвиняешь меня в том, что я защищалась?
Он обернулся. В его глазах была боль. Настоящая, глубокая.
— Ты должна была прийти ко мне, — сказал он. — Ты должна была сказать: «Роман, она меня унижает». И я бы разобрался. Я бы поговорил с ней. Я бы остановил это.
— Я не пришла, — сказала я. — Потому что знала, что ты не остановишь. Ты бы закрыл глаза. Потому что она — твоя слабость. А я — просто женщина, с которой ты провёл ночь. И ты не готов за меня бороться.
Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах отражалась борьба. Он хотел что-то сказать, но не мог. Или не знал, что.
— Я не жалею о том, что сделала, — сказала я твёрдо. — Оливия получила по заслугам. Может, это жестоко. Может, это неправильно. Но я не могла больше терпеть. И если ты считаешь, что я должна извиниться — я не буду. Я не стану извиняться за то, что защитила себя и других людей.
Он смотрел на меня долго. Молча. Потом отвернулся и сказал:
— Идите, Лена. Мы закончили.
Я вышла из кабинета. Ноги были ватными, руки дрожали. Я шла по коридору и чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Злость. Обида. Боль. И — что-то ещё. Что-то, что я не хотела признавать.
Я вернулась в кабинет и села за стол. Ира посмотрела на меня с тревогой.
— Что он сказал?
— Он знает, — ответила я. — Он знает всё. И он защищает её. Потому что она — его бывшая.
Ира замерла.
— Что? Он... он всё ещё...
— Да, — сказала я. — Он всё ещё её любит.
Мы молчали. За окном шёл дождь, и капли
