плевать, — ответил он жёстко. — Хочешь свободу — плати. Или сиди тихо и не устраивай истерик.
— Во всех моих бедах виноват ты! — закричала я, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ты! Если бы я не вышла за тебя замуж, я бы не была сейчас здесь! Я бы не терпела твоё вранье! Я бы не сидела одна в этом дурацком браке! Я поверила тебе! Я думала, что ты — тот, кто меня любит! А ты просто предал меня!
Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сожаления. Только холод.
— Ты сама выбрала эту жизнь, — сказал он. — Я тебя не заставлял.
Он развернулся и вышел из кухни. Я слышала, как хлопнула дверь спальни — спальни. Он ушёл в другую комнату. Не в первый раз.
Я осталась одна на кухне. Слёзы текли по лицу, но я не вытирала их. Я смотрела на его пустую тарелку, на ноутбук, на чашку с остывшим чаем.
Я чувствовала себя пустой. Раздавленной. Одинокой.
Я пошла в свою комнату, легла на кровать и уставилась в потолок. В голове крутились мысли — о Руслане, о Романе, об Оливии, о Кате, обо всём, что произошло.
Я не могла уволиться. Потому что если уйду — не увижу Романа. И это было правдой. Какой бы больной ни была эта правда.
Я не могла развестись. Потому что не могу выплатить половину ипотеки.
Я застряла. В жизни. В браке. В работе. В чувствах.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть, но сон не шёл. Я лежала в темноте и слушала тишину пустой квартиры.
За стеной спал мой муж. Человек, который меня предал.
А в другом конце города спал Роман. Человек, который меня ненавидел.
А я была одна. В этой комнате. В этой жизни.
И я не знала, что будет дальше.
Глава 14. Решительный поворот
Прошла неделя. Потом вторая. Я ходила на работу, как на каторгу. Каждый день — одно и то же: серое утро, метро, офис, стол, монитор, дом. Я делала свою работу механически, не вкладывая ни души, ни сердца. Просто чтобы не уволили. Просто чтобы было чем платить за ипотеку.
Роман меня игнорировал. Полностью. Он не заходил в кадры, не вызывал меня, не смотрел в мою сторону. Когда мы случайно пересекались в коридоре, он отводил глаза и проходил мимо так, будто я была пустым местом. Ни злости, ни ненависти — просто холодное, абсолютное равнодушие. И это было хуже любых криков.
Я маялась чувством вины. Оно грызло меня изнутри, как голодная крыса. Я просыпалась с ним, засыпала с ним, ела с ним. Я говорила себе: «Ты сделала то, что должна была. Ты защищалась. Она получила по заслугам». Но голос внутри шептал: «Ты уничтожила человека. Ты сговорилась с Ирой. Ты использовала Катю. Ты написала письмо за спиной Романа. Ты — не жертва. Ты — палач».
Я вспоминала лицо Романа в тот день. Его боль. Его ярость. Его слова: «Ты не имела права». И я понимала, что он прав. Я не имела права. Но было поздно. Оливия ушла. Скандал утих. Но осадок остался — горький, липкий, на дне души.
На место Оливии пришёл Дмитрий Родионов. Мужчина лет сорока, с гладко выбритым лицом, в идеальном сером костюме и с ледяными глазами. Он был похож на Оливию — тот же холод, та же жёсткость, та же уверенность в своей правоте. Только вместо юбки — брюки, вместо каблуков — туфли, вместо женской злобы — мужское равнодушие.
В первый же день он собрал руководителей отделов и объявил: «Я продолжаю линию Оливии Бордо. Оптимизация не закончена. Мы будем сокращать дальше. Кто не справляется — уйдёт».
Я сидела в кабинете и слушала Иру, которая вернулась с совещания бледная, как мел.
— Он просто её клон, — сказала она, садясь за стол. — Говорит те же слова. Требует того же. Улыбается той же холодной улыбкой. Ничего не изменилось.
Я кивнула. Я и не ждала, что изменится. Оливия была не одна — она была частью системы. Системы, где люди — это ресурс, а чувства — это слабость.
Через неделю после прихода Родионова в офис приехал Орлов.
Я видела его из окна кабинета — чёрный внедорожник остановился у входа, и из него вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, с рыжими волосами, которые горели на солнце, как медь. Он был красив — той взрослой, уверенной красотой, которая не требует усилий. Дорогой костюм, часы на запястье, лёгкая улыбка. Он шёл по коридору, и все оборачивались. Женщины замирали. Мужчины выпрямлялись.
Он приехал во второй раз за месяц — что было необычно. Раньше акционеры появлялись раз в год. Но после скандала с Оливией Орлов, видимо, решил держать руку на пульсе.
В первый свой приезд он прошёл в кабинет Романа и провёл там два часа. Во второй — зашёл в кадры.
Я сидела за столом, когда дверь открылась и на пороге появился он. Рыжие волосы, серые глаза, улыбка, от которой становилось тепло. Он посмотрел на меня, потом на Иру, и улыбнулся шире.
— Добрый день, дамы, — сказал он, и голос его был низким, спокойным. — Я — Алексей Орлов. Хотел познакомиться с теми, кто, по слухам, спас компанию от катастрофы.
Ира встала. Я видела, как она покраснела — впервые за всё время, что я её знала.
— Ирина, — сказала она, протягивая руку. — Исполняющая обязанности начальника отдела кадров.
Он взял её руку и задержал в своей чуть дольше, чем следовало. Посмотрел ей в глаза — внимательно, с интересом.
— Ирина, — повторил он. — Красивое имя. Вам идёт.
Ира смутилась. Я видела, как между ними проскочила искра — та самая, которую невозможно не заметить. Он смотрел на неё, как смотрят на что-то ценное, редкое. Она смотрела на него, как смотрят на что-то неожиданное, опасное и притягательное одновременно.
— А вы, — он повернулся ко мне, — Лена?
— Да, — кивнула я.
— Мне много о вас рассказывали, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то — не осуждение, не восхищение, а скорее любопытство. — Вы смелая женщина. Не каждая решится на то, что сделали вы.
Я не знала, что ответить. Сказать «спасибо»? Или «я не горжусь этим»? Я промолчала.
Он снова посмотрел на Иру, и его лицо смягчилось.
— Может быть, вы покажете мне офис? — спросил он. — Я хотел бы увидеть, как вы работаете. И заодно обсудить несколько идей по улучшению кадровой
