Алексей Варивода — родной брат Игоря, который знает о его расследовании. Он помешанный на секте фанатик, который обязательно заберет мальчиков к себе при первой же возможности. А допустить этого я не могу… — ее голос срывается, а Илья начинает плакать.
В дверном проеме замечаю старшего пацана.
— Не реви, — указывает он брату.
— Я вас услышал, — хрипло произношу, поднимаясь и снова глядя на часы. — Узнаю по своим каналам и подумаю, что можно сделать…
Ирина нервничает.
— Пожалуйста, только никому не говорите о моей болезни и не называйте наш адрес. Мы несколько раз меняли фамилии, прежде чем здесь поселиться…
— Хорошо.
— Вы нам поможете?..
— Я… постараюсь, — заглядываю в глаза жмущегося к матери пацана.
— Уж постарайтесь! Потому что все это случилось из-за вас!.. — говорит она зло и снова плачет. — Игорь умер из-за вас, а я не знаю, сколько мне осталось… Вы просто обязаны нам помочь. Ведь за ошибки надо платить.
— Но не такой ценой. Разберемся, — произношу напоследок и покидаю квартиру.
В полном молчании еду в Шувалово на такси: сам за руль больше не сажусь и не планирую.
Сегодня как-то по-особенному торжественно накрыт стол для ужина, а Катя кружит вокруг него в голубом льняном платье. Аня зависает в телефоне.
— Привет, — бежит ко мне жена, раскрывая объятия. — Лия только недавно уснула.
— Привет, — сгребаю ее к себе и вдыхаю успокаивающий аромат ее волос.
— Спасибо, что вовремя. Папа сегодня злой.
— Он всегда злой…
— Адам… — стыдит.
Аня поднимает лицо от экрана и тепло улыбается.
— Пойду переоденусь. Устал…
— А ты где был-то, муж? — смеется Катя, провожая меня взглядом.
— На работе... Где же еще?
Глава 22. Адам
Рукописи не горят
Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита
Следующие месяцы я обманываю Катю.
Ложь — это основа актерской профессии, она позволяет создать на экране такой художественный образ, что зритель будет ему неистово верить, однако… в жизни складывается совершенно обратная ситуация: тот, кто хоть раз был пойман на лжи, больше не удостоится доверия близкого.
Поэтому я всячески стараюсь, чтобы жена о ней не узнала.
Желая огородить любимую женщину от свойственных ей ревностных переживаний, придумываю самые разные отговорки, чтобы запустить целый механизм с разнонаправленно крутящимися шестеренками.
Я инициирую лечение Ирины Ивановой в одной из лучших клиник Турции. Для этого приходится лично съездить в Стамбул, переговорить с врачом и проверить лечебные выписки вдовы. Кстати, делаю я это еще и потому, что ни грамма ей не верю. Вся эта история с чокнутыми религиозными фанатиками, издевающимися над детьми в тайге, в современной густонаселенной Москве кажется нелепой.
Отсюда следующее направление моей деятельности: получить как можно больше информации об организации «Чужие дети». И здесь я делаю ставку на помощь третьего партнера «ФильмМедиа» — Харламова, потому что Александрову больше не доверяю. Как родственнику и жителю Шувалово, которое с каждым днем ненавижу все сильнее.
Этот огромный трехэтажный особняк становится олицетворением зла и виновником всего, во что превратилась жизнь моей семьи.
Дом… и Антон Павлович Шувалов.
Все просто: если бы чертов гений не поставил условие перед свадьбой, что мы обязательно должны жить в родовом гнезде, и если бы чертово родовое гнездо не находилось так далеко, мы бы не попали в страшную аварию на трассе.
Иванов был бы жив, у его жены Ирины не случился бы рецидив онкологического заболевания, а я бы никогда не врал постоянно сомневающейся в себе и ревнующей Кате и не имел бы ни малейшего представления о фанатиках-чужеверах, потому что все, что я узнаю, воспользовавшись влиятельными связями Якова, слишком страшно, чтобы быть реальностью.
Незримые щупальца лжи и фальши проникают в нашу семью и… пожалуй, именно они ломают неокрепшие чувства, когда правда выходит наружу самым неприглядным образом.
В конце мая Ирина с детьми возвращается в Москву. Перед началом лечения прогнозы были неутешительными, но мы рискнули. Теперь нужно просто ждать и повторить курс через месяц.
Я бы мог направить в «Домодедово» водителя, но встретить самому кажется логичнее. Есть необходимость обсудить информацию, которой я владею, а идти в квартиру Ивановых мне совсем не хочется. После ее ультиматума насчет женитьбы чувствую какую-то глупую неловкость, потому что брак — это про личное, а как женщина она меня совершенно не интересует.
Катя может сколько угодно говорить о несовершенствах своей фигуры, но даже после ее родов нет в мире женщины для меня прекраснее. Я говорю об этом каждое утро, каждую ночь, но она совершенно не слышит. Будто кто-то третий внушает ей обратное.
В общем, встретив Ивановых, по дороге обсуждаю с Ириной интересующие меня детали об Алексее Вариводе, очень интересного персонажа с кристально чистой репутацией. Как это часто бывает в Москве, мы попадаем в восьмибалльную пробку, и к традиционному ужину Шуваловых я опаздываю непозволительно — на целый час.
Общее настроение за столом угадывается сразу: моя жена с заплаканными глазами пытается разглядеть в тарелке десерт.
— Что случилось? — раздраженно спрашиваю у присутствующих, снимаю пиджак и заключаю Катю в подбадривающие объятия.
Она жмется ко мне, дрожит и горько всхлипывает, но старается держать лицо.
— Садись.
Занимаю стул рядом.
Александровы и Григоровичи в конфликты не вступают. Переглядываются и молчат. Генри хмыкает, Аня извиняюще пожимает плечами, а жена главы семьи смотрит на меня, как всегда, высокомерно-безразлично.
— Случилось то, что муж моей дочери позволяет себе неуважение к нашей семье.
— Неуважение в том, что я не съел вовремя кашу?
— Адам, — Катя пугается, Шувалов вскакивает с места, а его подрисованные угольным карандашом брови вытягиваются в сплошную дугу.
— Я уже говорил вам, молодой человек. В нашем доме есть определенные традиции, которые ни мы, — смотрит на жену и театрально продолжает, — ни наши дети не нарушают. Семья для человека самое важное. Вот взять хотя бы деревянный прутик, — заводит уже привычную шарманку. — Надломи его — он сломается, а если взять несколько прутиков, как в метелке, как ни пытайся, даже не согнуть. Мы — одна семья. Шуваловы-Бельские.
— С моей памятью все в порядке, — тоже резко поднимаюсь и бросаю салфетку на стол. — И мне не пять лет, чтобы со мной разговаривали, как с ребенком.
— Адам… Милый…
— Да кто ты такой? Тварь. Сукин сын!..
— Антон!
