и увидел, что она говорит знаками. Тогда он громким голосом стал ругать ее, размахивая указательным пальцем; несомненно, он говорил, что она должна держать при себе то, что знает об этом укравшем ружьё. Она очень испугалась, склонила голову, встала и поторопилась в свой вигвам, а он шел за ней и продолжал ругаться. Так что Апаки встала и ушла. Но она уверена, что, когда окажется наедине с этой женщиной, Жёлтой Птицей, то узнает от неё, где Пятнистый Медведь украл это ружьё, и, может быть, узнает, что это он убил Белую Голову.
– Хорошо, – сказал я. – Апаки всё правильно сделала. Я надеюсь, что она узнает всё обо этом человеке. Может быть, это он убил Белую Голову. Когда он был здесь и покупал патроны, было видно, что он нас боится, судя по тому, как он избегал наших вопросов и быстро убежал – боялся, что мы узнаем, что его слова о том, что это ружьё он купил у белого на Кривой реке – ложь.
Когда индейцы ушли по своим вигвамам, женщины Говорящего С Бизоном чинили повреждения, причиненные медведем вигваму Одинокого Бизона. Мы с отцом хорошо поужинали жареными ребрами вапити и чаем, и поговорили об Айдахо Джеке, думая о том, что бы тот сделал, если бы обнаружил меня в зарослях шиповника. Мы решили на следующий день продолжить поиски золота.
В сумерках пришел Одинокий Бизон и сказал, что нашёл место, где настоящий медведь выходит на берег, чтобы совершить набег на наши припасы, и попросил меня пойти с ним, чтобы посмотреть, как вор вернется. Я сказал, что медведь сегодня не вернётся, потому что он наверняка нашел остатки туши убитого мной вапити. Но Одинокий Бизон настаивал на том, что медведь обязательно придет, потому что от тех жалких остатков туши вапити его аппетит только разыграется, и он захочет настоящего праздника – лучшего пеммикана, приготовленного Апаки.
Место, где выходил на берег медведь, было не больше чем в тридцати ярдах от того места, где мы держали лодку. В том месте берег был покрыт гравием с небольшими прожилками глины, и там, хотя они и были едва видимыми, Одинокий Бизон и нашёл следы длинных когтей. Наш холм круто поднимался от берега, и на всём склоне спрятаться было негде, но в этом и не было большой необходимости, потому что медведи, как и многие другие животные, не обращают внимания на неподвижные объекты. Мы сели на холме, примерно в пятидесяти футах от кромки воды и на десять-пятнадцать футов выше её уровня, взвели курки ружей и стали ждать, что может произойти.
Уже так стемнело, что мы не могли даже рассмотреть другого берега протоки, а вода перед нами оставалась неподвижной и чёрной. Мы не просидели и десяти минут, когда услышали плеск и заметили волны, расходящиеся в виде буквы V, и поняли, что медведь проснулся и плывет в нашу сторону. Мы не могли увидеть самого медведя, пока он не приблизился к берегу, да и потом его голова, хоть и была огромной, виделась не очень четко.
Одинокий Бизон прошептал:
– В голову не стрелять; выстрелим, когда он будет виден весь.
Хотя я видел медведя, когда он утащил мою форель, в тот раз было темно, и я с трудом представлял, насколько огромным он был в действительности; теперь, когда он вышел на берег и был виден во весь рост, оказалось, что размерами он не уступает бизону – гора мяса и меха; вода текла с него с плеском, похожим на шум водопада.
Мы стали стрелять в него, едва он отряхнулся от воды, и при первом же выстреле старый гризли скакнул в нашу сторону, издав громкий рев ярости и боли. Мы продолжали стрелять, едва успевая передергивать затворы наших Генри и прицеливаться, но медведь продолжал двигаться, и я уже испугался, что, если мы не сможем его остановить, он убьёт нас, а не мы его. Наконец кому-то из нас посчастливилось поразить его в мозг, попав ему прямо между глаз, и он свалился так близко от нас, что можно было протянуть руку и коснуться его, и, дёрнувшись пару раз в конвульсиях, затих.
– Он едва до нас не добрался, – с дрожью в голосе сказал я.
– Солнце добро к нам; оно нас пожалело, поэтому мы и живы, – сказал Одинокий Бизон.
С вершины холма старый Говорящий С Бизоном крикнул:
– Сын! Ты там как, не ранен? Липкого рта убил?
– Тот, кого ты назвал, мёртв, – ответил Одинокий Бизон. Он избегал называть медведя липким ртом, потому что это название могли использовать только жрецы Солнца, или шаманы, а все остальные называли его кайю – древним словом, смысл которого уже непонятен.
Старик, его женщины и мой отец прибежали к нам и удивились, каким огромным был медведь. Они принесли из хижины сухого плавника, разожгли костёр, и при его свете Говорящий С Бизоном вырезал широкую полосу его меха – от головы до хвоста, чтобы сделать из него обёртку для своей священной трубки, отрезал длинные когти, чтобы сделать ожерелье, а потом прочел молитву, жертвуя Солнцу огромную тушу. Для черноногих медведь, а особенно гризли, животное священное: его мясо они никогда не едят, и есть всего несколько охотников, которые могли носить их шкуры, и ещё меньше женщин, которые такие шкуры могут выделывать, не боясь того, что тень медведя -дух или душа – могут им сильно навредить. Они верили, что медведь – близкий родич человека, и его туша, если снять с нее шкуру, очень похожа на человеческое тело.
Мы не могли оставить тушу на этом месте – она станет гнить и привлечет тучи мух, так что утром позвали своих индейцев, чтобы те помогли нам скатить ее в озеро, где ветер отнесет ее к протоке, через которую она уплывет в нижнее озеро. Говорящий С Бизоном возражал: он говорил, что нельзя касаться того, что было пожертвовано Солнцу, тем более нельзя передвигать. Мы объяснили ему, что это все равно придется сделать, и он согласился – боги неба не обидятся, если увидят, что приношение по необходимости досталось богам воды. Помогать нам он всё же не стал, сказав, что занят – делает ожерелье из медвежьих когтей, чтобы пожертвовать его Солнцу. Он хотел отнести его прямо на Священную Скалу и попросить её помочь нам и получить для всех нас защиту богов.
Туша была убрана, завтрак закончился, Одинокий Бизон ушел в лагерь стоуни, а мы с отцом направились – без особого,
